Девоньки мои - Людмила Лаврова
Ида шила нижнее белье. И не простое. Она не признавала стандартов. Косточки, стандартный крой, избитые фасоны – все это было не об ее работе. К каждой клиентке Ида подходила индивидуально. Снимала мерки и тихонько бурчала себе под нос, если просили ее повторить какой-нибудь шедевр французских мастеров:
– А пойдет ли нам седло? Нет! Мы же не лошади! А я не шорник! Сбруя – это в другом месте! Здесь не конюшня! Нам нужно то, что украсит! А потому доверьтесь мне и не вертитесь!
Те, кто умел услышать Иду, получали от нее то, что приводило в восторг и трепет даже самых взыскательных. Когда она поворачивала к зеркалу клиентку, которая не могла понять, почему нигде не жмет и не давит, а спина вдруг перестает болеть, дар речи пропадал даже у капризуль. Оказывалось вдруг, что в наличии еще имеется талия, а грудь неожиданно становилась высокой и красивой. Но главным была осанка. Откуда-то появлялась та самая легкость, которая позволяла выпрямиться, расправить плечи и вернуть на мгновение ощущение молодости. То самое, давно забытое и утерянное, оно удивительным образом появлялось вновь, и Ида слышала то, что ожидала услышать:
– Ида, вы волшебница!
Тон клиентки, разглядывающей себя в зеркале, неуловимо менялся. Голос становился тише, глуше, спокойнее, и Ида радовалась.
Вот что давала ее работа. Радость! Ей самой и той, что стояла перед зеркалом, не зная его истории и того, откуда пришла к Иде эта способность радоваться малому и за кого-то.
А она это умела. Без зависти, без глупой фальши, без оглядки. Радоваться за ближнего так, чтобы становилось светло и тихо на душе.
Хотя, казалось бы, чему может радоваться человек, у которого все в жизни не так? Ни семьи своей, ни мужа, ни детей…
Соседи знали ее как бедную Иду. Она жила в доме, который видел прошлый век и был когда-то прибежищем для тех, кому больше некуда было пойти. Прадед Иды, богатый промышленник и владелец судоходной компании, построил когда-то этот особняк на краю города для своей невесты. Он долго искал ту, что сможет разбудить хоть какие-то чувства в его душе, закостеневшей от цифр и деловых оков.
Поиски затянулись. Не так-то просто оказалось найти любовь среди тех, кто считал, что состоятельность человека измеряется толщиной его кошелька. Невест хватало. Их привозили сами маменьки, мечтая породниться с человеком, который мог составить счастье не только дочери, но и всего семейства.
Однако прадед Иды не только умел вести дела. Он умел видеть людей. Без этого качества в деловых кругах делать было нечего. И от его взгляда не могло укрыться, что невестам был по душе вовсе не он сам. Они морщили хорошенькие носики, косили взглядом на часы, отбывая повинность под строгим взором матерей, и мечтали лишь об одном – убраться подальше от того, кого навязывали им.
Прадед Иды, Матвей Иванович, не был красавцем. Он был небольшого роста, почти лыс, сутул и невзрачен. Словом, в нем не было ничего такого, что привлекало бы внимание молодых девиц, жаждавших объятий от кавалеров совсем другого толка. Не понимать этого Матвей Иванович не мог. Вот почему в какой-то момент он принял решение оставить мечты о семейном счастье и полностью сосредоточиться на делах. Не суждено! Так думалось ему.
Но у судьбы были совсем иные планы.
С будущей своей женой Матвей Иванович познакомился в доме своего приказчика. Заехал на минутку, чтобы отдать жалование лично, так как приказчик хворал уже с неделю, а людей своих, особенно из приближенных, Матвей Иванович ценил и уважал.
Навстречу ему вышла девушка, которую ни разу он в этом доме не видел.
– Пожалуйте! Дядюшка ждет, – улыбнулась она гостю.
И улыбка эта, открытая, любезная, ничуть не натянутая, словно озарила день Матвея Ивановича. Перед ним была та, кому он был ничуть не противен. Она смотрела прямо и не пыталась увильнуть от разговора. Напротив, расспросила его о причине визита и согласилась с тем, что дождь, льющий вторую неделю, совсем уж надоел. Слово догоняло слово, и Матвей Иванович будто преображался на глазах.
Куда делся тот сухой, педантичный делец, который не знал, как достучаться до сердца женщины? Это так и осталось загадкой. Но преображение его было столь явным и настолько разительным, что после ухода Матвея Ивановича дядя подозвал к себе племянницу и спросил:
– Как он показался тебе, милая?
– Ах, дядюшка, не знаю… Хороший человек, по-моему.
– Что ж… Глупенькой ты никогда не была. Об одном тебя прошу – не разбей ему сердце! Таких уж не сыскать. Людей любит. А это редкость!
– Не бойтесь, дядюшка! – девица зарделась, но выдержала взгляд своего опекуна, который заботился о ней после ухода родителей. – Я не обижу…
Известие о помолвке самого богатого человека в городе с безвестной сиротой удивило всех. Об этом шушукались в лавках, на улицах и в городском саду. Маменьки, возившие своих дочерей на смотрины, мрачнели, когда узнавали, какие ткани и наряды были заказаны для невесты Матвея Ивановича из Парижа.
– А я тебе говорила! – то и дело слышалось в гостиных по всему городу. – Воротила нос? Вот теперь и подумай над собою! До сих пор в девках! А эта, незнамо откуда явившаяся, будет сливки собирать! А ведь это ты могла быть на ее месте!
– Но, маменька…
– Не отвечай мне! Молчи! И слушать не желаю! Бьешься-бьешься, счастья ищешь для нее! А в ответ что? Эх…
Но ни Матвею Ивановичу, ни его невесте, Марии Ильиничне, не было никакого дела до пересудов. Они были просто счастливы. Мария не видела того, что замечали другие. Для нее не был важен рост или фигура. Она смотрела другими глазами. Стоило ей побывать в приюте, который построил для сирот Матвей Иванович, и сердце ее дрогнуло, открываясь навстречу тому свету, который нес в себе этот человек.
– Отчего у вас приют как обычный дом устроен? Нет ни строгости, ни правил?
– Почему же нет? Есть! Но детям прежде всего любовь нужна и семейное тепло. Вот почему у меня в приюте нет надзирателей, а
