Парижанки - Габриэль Мариус

— Постараюсь, — улыбнулась она.

Оливия не могла не заметить, каким неухоженным выглядит ее старый учитель. Седые волосы свисали на глаза, а борода доставала до обветшавшей рубахи.

— У вас найдутся ножницы? — спросила она.

Мэтр принес ножницы и смирно сидел, пока она, прикрыв ему плечи и грудь полотенцем, аккуратно ровняла волосы и бороду.

— Ты так добра, девочка моя.

— Вы предупреждали меня о том, что война неминуема, и оказались правы. В отеле все твердят, что она закончится за несколько недель и что французская армия разгромит немцев еще до наступления зимы.

— У нас нет никаких шансов разгромить немцев, — тихо возразил старик.

Оливия замерла с ножницами в руке.

— Вы не верите в нашу победу?

— На этот раз нет. У Франции недостает силенок для настоящей битвы. Еще повезет, если продержимся хотя бы месяц.

— Не говорите так, мэтр!

— Пока что немцы к нам не полезут. Объявление войны застало их врасплох, поскольку они готовились к наступлению в следующем году. А сейчас уже начала портиться погода. Они подождут до сезона урожая будущего лета и только потом нападут. — Он говорил с грустной убежденностью. — Экспансию проведут быстро и жестоко. Как и все, что делают немцы.

Оливия знала, что Ласло отличался пессимизмом и часто впадал в меланхолию, но его слова камнем упали ей на сердце.

— Разве наша армия не сильнее немецкой?

— Ты слишком молода, чтобы помнить прошлую войну, девочка моя. Сила армии измеряется не количеством солдат, а боевым духом. Нацистов обуревает безумная жажда уничтожения, а мы слабы и боязливы. Сотня овец не выстоит против пяти волков. Беги отсюда, Оливия. Езжай домой.

— Я влюблена, мэтр, — возразила она с улыбкой. — Помните, я говорила вам, что все идет должным образом. Мы с Фабрисом скоро поженимся.

Учитель взволнованно потрепал ее по руке:

— Мазл тов[11]. Вот только замужество не остановит нацистов, дорогая. И эта война будет не похожа на другие, которые гремели где-то далеко. Теперь бомбы начнут падать на беззащитные города, на женщин и детей. — Вайс сжал ее ладонь. — Мне страшно за тебя, девочка моя. Я старик, мне уже нечего бояться. Но ты еще молода. Возвращайся домой и занимайся живописью в Миннесоте!

— И оставить Фабриса? — Она закончила стрижку; теперь старик выглядел гораздо лучше. Сметая его седые волосы с пола, Оливия твердо добавила: — Я не могу уехать, мэтр. Теперь моя жизнь тут, в Париже.

Вайс тяжело вздохнул и стал вполголоса бормотать что-то на идиш, прикрыв слезящиеся глаза. Когда она предложила приготовить ему ужин, он лишь покачал головой, не прерывая речитатива. Кто знает, может, он молился?

Оливия убрала метлу в шкаф и пошла домой, к Фабрису. Когда она вернулась, на Монмартре уже было тихо. Ни в кафе, ни на улицах не встречалось праздных гуляк. Официанты составляли стулья на ночь, задергивали занавески в витринах. Мимо нее прошел нищий, собиравший объедки; он толкал перед собой смердящую тележку и грустно повторял:

— C’est la guerre, Mam’selle, c’est encore la guerre[12]. Полная золотистая луна сияла над разномастными крышами. Оливия преодолела лестницу, ведущую к ее двери, и наконец оказалась дома, где ее уже ждал Фабрис. Она заметила огонек его сигареты в темном дверном проеме: он вышел, чтобы ее встретить. Влюбленные крепко обнялись.

— Какой тяжелый день, — грустно произнесла девушка, прижавшись лицом к плечу Фабриса.

Уже наверху, сидя в кровати, она рассказала ему о Хайке и Ласло. Фабрис провел день в редакции газеты Le Libertaire, где готовили срочный выпуск, посвященный началу войны. У него тоже были новости.

— Наступило время, когда силы слова уже недостаточно. Пора переходить к действиям. Я собираюсь присоединиться к армии.

— Но у тебя слабые легкие, Фабрис…

— Мне найдут занятие. На фронте сейчас дорога каждая пара рук.

В тот вечер они так и не включили лампу: луна, заглядывающая в окна, давала достаточно света. Чисто выбритый Фабрис казался Оливии похожим на молодого бога, обреченного судьбой на страдания. Она понимала, что спорить бесполезно. Миллионы молодых мужчин по всей Франции сейчас принимали такое же решение.

Оливия встала и разделась, повесив одежду на стул. Потом, обнаженная, вернулась в кровать, протянув руки к Фабрису:

— Иди ко мне.

* * *

Едва Арлетти увидела Поля, она сразу поняла, какую новость принес брат. Он был тихим мужчиной и никогда не интересовался ее успехами в карьере. Их жизненные пути разошлись еще в юности: она покинула Курбевуа, чтобы стать актрисой, а Поль пошел работать на местную фабрику, чтобы не бросать мать.

— Что случилось? — спросила она внезапно севшим голосом.

— Доктора говорят, у нее был удар, — ответил брат. — Мы ужинали. Вдруг она упала лицом в тарелку. И через час уже умерла.

— Как ты думаешь, она мучилась?

Поль пожал плечами. Арлетти достаточно хорошо знала брата, чтобы без слов понять его жест: почти вся жизнь Мари Батиа состояла из боли и мучений.

Уже сидя в «паккарде» на пути в Курбевуа, Поль мягко положил руку сестре на плечо:

— Здесь нет твоей вины, Леони. Не кори себя.

— Мы ужасно поссорились. — Говорить ей было трудно, в горле стоял ком.

— Знаю. Она рассказывала. Но ссоры не убивают, иначе она умерла бы еще тридцать лет назад. Тебе не в чем себя винить.

Вместо ответа актриса просто покачала головой, стараясь не дать волю слезам и не утратить самообладание.

Перед домом уже собралась толпа, среди которой мелькал даже рыжий священник, ее старый враг. Хотя Поль не винил Арлетти в смерти матери, священник явно придерживался противоположного мнения. Выражение его лица красноречиво об этом говорило. Не приняв протянутой для пожатия руки, он процедил:

— Я всегда знал, чем ты кончишь? — и отвернулся.

Мать лежала в гостиной. Лицо покойницы было нарумянено и казалось неестественно вспухшим.

— Гример в похоронном бюро напихал ей за щеки ваты. Сказал, что так она будет выглядеть счастливее, — тихо пояснил Поль, скептически скривившись.

И действительно, выражение лица Мари не имело ничего общего со счастьем. В обострившихся чертах не читалось прощения, сцепленные на груди пальцы не выражали нежности, а из-за румян она и вовсе казалась раскрасневшейся от гнева. Под пристальным вниманием толпы Арлетти поцеловала холодный лоб матери.

В жизни этой женщины не было ни любви, ни тепла. Почему же она приходила в такую ярость, когда их искала ее дочь? Неужели она хотела, чтобы Арлетти тоже погрязла в нищете и горе?