Пограничник - Павел Владимирович Селуков
С «Анной Карениной» у меня не пошло. Слишком часто приходилось отжиматься. Пятнадцать страниц – пятьдесят отжиманий. Очень энергозатратная книга. Проще Машу отучить читать, чем меня научить. Месяца через три погружения в буквы я стал думать, что просто тупой. А она умная. Мы с ней – как мои папа с мамой. С этим ничего не поделать, явление природы. Дереву ведь не стать водой, даже если оно сильно напряжет корни. Проблема была в том, что я тосковал. Приходил в школу пораньше, чтобы видеть, как она войдет в здание. Выучил ее расписание. После уроков ждал, когда она пройдет мимо. С трудом удерживал себя, чтобы не пойти следом, по соседнему тротуару через дорогу. Легче стало от безумной мысли, что, если я действительно оставлю ее в покое, однажды она подойдет ко мне и скажет: «Ты выполнил свое обещание. Ты и правда меня любишь. Я тоже тебя люблю. Давай встречаться». Тысячу раз я представлял эту сцену и каждый раз млел. Постепенно сцена обросла подробностями, диалогами, декорациями и превратилась в такую сладкую головокружительную игру, что я будто бы перестал ждать ее жизненного воплощения, удовлетворяясь одной фантазией.
Из книжного ступора меня вывел Эрих Мария Ремарк. Так официально, потому что я ему действительно обязан. Я пришел к бабушке полакомиться «Наполеоном», у нее он получался отменно – с тонкими коржами, пропитанными кремом из сметаны и сгущенки, он был деликатен. Съев два куска и чтобы не съесть третий, я ушел в комнату Марины. Это моя тетя, мамина сестра. Марина три месяца назад уехала в Штаты, в университете по интернету познакомилась с мужчиной из Западной Вирджинии по имени Кевин. Мы думали, она скоро вернется, но Марина вышла за него замуж, родила двух дочек и открыла магазин. Она будет регулярно посылать нам посылки, дед назовет их «гумпомощь». Через год она пришлет мне пуховик Columbia. Леша Завьялов его весь обтрогает, когда я приду на пятак. У Марины в комнате я с удивлением обнаружил много книг. Я к ней редко заходил, она трепетно относилась к своей комнате, может, поэтому. Или потому, что раньше они меня не интересовали, вот я их и не замечал.
Первая книга, которую я схватил, оказалась на немецком – некто Шиллер. Марина учила немецкий в университете. Потом я схватил Высоцкого, у Марины было два тома. Полистал. Песни. Зачем их читать, если можно послушать? Третьей книгой был Ремарк, «Триумфальная арка». Странице на тридцатой я понял, что Равик – это я, а Жоан Маду – Маша. Сам того не ведая, я понял чтение. Надо найти в книге что-то свое, а лучше себя, и тогда не оторвешься. Читал я с маниакальностью, собственно, с тех пор я все делал с маниакальностью, кроме тех периодов, когда лежал лежкой или блуждал в прострации. Но и блуждания эти скоро обрели надрыв – я стал искать смысл жизни и истину. Библиотекарша подсунула мне Хемингуэя в нагрузку к Ремарку. Это был очень опасный для подростков роман «Фиеста». Там я подслушал великолепные беседы Джейка Барнса и леди Брет Эшли. Про смысл жизни, истину и тщету они говорили не в лоб, хоть и говорили, поэтому мое открытие «смысла жизни, истины и тщеты» стало особенно ценным, как сворованная шоколадка. И книга, и эти вопросы органично легли на мои депрессивные состояния. Я смог их осмыслить. Мне плохо, потому что смысла в жизни нет; а радоваться мне хочется по принципу «сгорела баня – гори и дом!» И потому что Памплона недостижима, не говоря про Брет Эшли. И Маша не любит. С тех пор я стал отыскивать в мире одни минусы, поощряя ими свои состояния, а состояниями – поступки.
У бабушки я нашел словарь Ожегова, откуда почерпнул определения этих трех слов – смысла, истины и тщеты (вместо тщеты – тщетность). Определения оказались утилитарными и неловкими, как попытка взрослого ответить на вопрос ребенка про цвет неба. Вскоре ребенком стал я, а взрослыми все вокруг. Помню, я пришел на пятак, там Дюс, Лёша и Олег. Я попросил Олега отойти поговорить тет-а-тет. Отошли.
– Олег, только не ржи. В чем смысл жизни?
Олег посмотрел на меня внимательно.
– По фазе поехал или в школе задали?
– В школе.
Олег хмыкнул:
– У каждого свой смысл.
– А у тебя какой?
Олег задумался:
– Деньги, семья.
Я сразу позавидовал Олегу. Хорошо ведь, когда у тебя всё по полочкам. Олег вернул бумеранг:
– А у тебя какой?
До слов Олега я не думал, что смысл жизни у каждого свой, я думал, мы все живем в бессмысленности, ищем смысл, как путеводную нить, находим и выходим из сумрака. То есть у нас общий смысл, смысл и истина сливались у меня в одно. Про сумрак я у Лукьяненко прочел, в «Ночном дозоре».
Увлекаемый доморощенной философией и новыми книгами, я прожил без особых событий три месяца. Но чем дольше я читал и думал, тем вернее склонялся к мысли, что мой смысл, моя истина и мое счастье – Маша. Более того, в размышлениях своих я добрел до максимы, что смысл человеческой жизни в достижении личного счастья (спасибо, Брет), в чем бы оно ни выражалось. А мое счастье, вне всяких сомнений, выражалось в Маше. Ощущение, что моя жизнь целиком зависит от этой девушки, заставило меня еще прилежнее и упорнее поглощать книги. В декабре я прочел «Преступление и наказание», испытав вихрь чувств на сцене с топором.
В конце года я шел по школьному коридору мимо 24-го кабинета, когда услышал ор Якова Владимировича. Позже я узнаю, что его заколебало отсутствие дисциплины на уроке, и он решил сделать выволочку какой-нибудь отличнице, по логике «бей своих, чтоб чужие боялись». Я заглянул в кабинет. Яков Владимирович орал на Машу. Даже сбоку я видел, как покраснело ее лицо. На моих глазах сбывался дивный сон. Все были на своих местах: дракон, принцесса, рыцарь. Дело оставалось за малым. Я вошел в кабинет и велел Якову Владимировичу заткнуться и извиниться перед ней (слышь, гондон, завали ебало и извинись перед ней). Яков Владимирович действительно был на взводе – схватил циркуль для классной доски и побежал на меня. Схватились. Руку с циркулем я перехватил. Скоро мы приняли положение хоккейных тафгаев – левыми руками держали друг друга за вороты, а правыми пулеметно били по лицам. Набежали завуч и учителя, нас растащили, из носа шла кровь, меня отвели в учительскую. Я порывался возобновить схватку, орал, что он не смеет с ней так разговаривать. Откуда-то пробилась литературная речь. Меня отчислили. Официально – за неуспеваемость по итогам полугодия, двойки по алгебре, геометрии, физике и химии. Я ликовал. После такого мы точно должны быть вместе. Дома я объяснил отчисление просто: я ее люблю, он на нее орал, без вариантов. Отец сказал: нормальный ход – и ушел лежать на диван. А мама спросила: куда ты теперь? План у меня был. Пойти в 34-е училище на Железнодорожном. Там Олег Воронцов учился. На автослесаря. Мне кажется, родители не знали, что со мной делать, я был устройством без инструкции. Они отпускали меня, отпускали и в конце концов отпустили.
После Нового года я решил, что час пробил. Съездил на Центральный рынок, купил кровавых роз, завернул их в газету и пришел к Машиному дому. Она жила в том самом бараке, где сложил голову Витя Зюзя Чупа-чупс, только на первом этаже.
Маша открыла мне в бежевом теплом халате и зеленом полотенце на голове. Только после
