Пограничник - Павел Владимирович Селуков

душа, свежая, блестящая, как фарфоровый чайник. Я протянул цветы, она не взяла. Мы проговорили минут сорок, я щеголял прочитанным, мне то и дело казалось, что все получится, и то и дело, что нет. Маша сказала, что рада моему чтению, что я крутой, но не стоило из-за нее бить Якова Владимировича. Нет, ей приятно, что я ее так люблю, но она меня совсем не любит, ни капельки, и лучше она скажет этой сейчас, чем побоится, хотя ей очень страшно за мою реакцию, я ведь такой агрессивный. Я смотрел на нее и запоминал. И думал, что она с кем-то ляжет в постель, выйдет замуж и этот кто-то – не я. И никогда им не буду. Что бы я ни делал. Я снова протянул ей букет, она опять не взяла, сказала «пока» и закрыла дверь. Я вышел на мороз, пожевал снега, выкинул букет в урну и пошел домой. Никакого смысла и никакой истины в моей жизни больше не будет. Никакого счастья. Никакой любви. Во всяком случае, взаимной. А раз не будет, подумал я из вновь обретенного амплуа фаталиста, то и позволено все. В следующий раз я увижу Машу через двадцать три года.

Моя сестра ходила тогда в театральную студию на Железке, мечтала стать актрисой. Если б она знала, насколько это зависимая профессия, то не мечтала бы. А может, и мечтала. Мы же всегда думаем, что окажемся умнее предшественников.

К концу десятого класса я окончательно отдалился от «воронцовских». Мы не поссорились, просто они работали и жили в другом ритме. С Олегом мы, правда, виделись. Точнее, не так. Однажды он посадил меня в машину и отвез к Драмтеатру в секцию бокса. Наш школьный тренер по дзюдо уехал в Добрянку ухаживать за мамой, и весь десятый класс я тренировался самостоятельно с резиной, есть такая специальная широкая резина, эспандер. Олег, видимо, волновался, что свободная энергия приведет меня в тюрьму, поэтому и отвез на бокс. Тренера нашего звали Сатана. И трезвый, и пьяный он был одинаково злым, но пьяный целеустремленнее. Заставлял подолгу стоять планку, а если мы падали, бил пряжкой армейской портупеи. А когда мы стояли в строю и вели себя как-то не так, бил резиновым кедом. Мы предпочитали пряжку. От нее оставался рисунок звезды, нам это почему-то нравилось, такая татуировка и как бы знак принадлежности к школе бокса.

Как вы помните, я нигде не учился, поэтому не смог уклониться от похода на спектакль сестры. Назывался он «От красной крысы до зеленой звезды», и там две девчонки-двойняшки действительно изображали крыс. После спектакля я с ними разговорился и пошел проводить. Олег мне сказал срочно завести подругу, чтобы «про Машу не гонять», и все у меня сразу пройдет. Я ему не верил. Я знал, что всю жизнь буду любить Машу. До самой смерти. А Олег посмеялся и сказал, что подарит мне американские боксерские перчатки, если я заведу подругу. Я знал, что это глупости, но перчатки хотел. Поэтому я решил для вида завести подругу, не целоваться с ней, ничего, просто гулять ради перчаток, привести на пятак, показать Олегу.

Сестер звали Роксана и Лада. Роксана была тихой, вдумчивой, а Лада дикошарой, так тогда говорили. Я шел и думал: тела одинаковые, а нутро разное, как так?

Мы шли вдоль их дома, когда из окна вылетел телевизор и упал метрах в пяти от нас. Оказалось, это их папа опять напился до белой горячки и преобразует квартиру. Лада убежала звонить в милицию и психиатрию. А Роксана вся осунулась и сказала, что боится идти домой, что не может там жить. Я ее расспросил. Мама торговала фруктами и тоже пила, но спокойно. Отец нигде не работал, только пил. Я пригляделся к одежде – Роксана была одета бедно. Если специально не смотреть, я такие вещи не замечаю. Глаза замечаю. Грудь. Ноги. Сзади. То ли мне материальное неважно, то ли только оно и важно. Не могу про себя точно сказать – я человек возвышенный или приземленный. Наверное, ни про кого точно нельзя сказать, разве что про труп.

Минут через тридцать милиция увезла отца в вытрезвитель. Энергичная Лада пошла прибирать квартиру. Мы с Роксаной остались вдвоем, я видел, как она не хочет туда идти, все просила еще с ней постоять, я стоял, а потом предложил ей переночевать у меня. Роксана через смущение ухватилась за эту возможность, но вдруг мои родители не разрешат? Мне самому было интересно – разрешат или нет, поэтому мы пришли ко мне, и я сказал: «Мама, это Роксана, она из Дашиной театральной студии, крысу играла, можно она у нас переночует?» Мама знала Роксану лучше меня, мог бы про театральную студию не объяснять, и сразу разрешила, только не могла понять, где именно ее положить. Я предложил мой диван, он раскладывался. Мама спросила: а ты где? Я ответил: с ней. И тут же спросил Роксану: ты не против, я не буду приставать? Роксана была не против. Мама опешила. Из комнаты вышел отец, посмотрел на нас с Роксаной, хмыкнул и разрешил. Я отвел Роксану в свою комнату, из коридора доносились восклицания. Мать говорила, что мне пятнадцать, а ей восемнадцать, а отец говорил, не за мусоропроводом же, пусть уж лучше в кровати, как нормальные люди. Это был их типичный конфликт. Отец принимал человеческие проявления без мучительного сопротивления морали, не было у него никакой особой морали, а у мамы была.

Успокоившись, мама выдала Роксане щетку, ночнушку (Роксана в ней утонула), тапки, показала туалет, ванную и кухню. На кухне я заметил, как шокировал Роксану наш холодильник, мама его открыла, дескать, ешь что хочешь. Дома Роксана жила впроголодь. Училась в «кульке», подрабатывала у матери в палатке, не до избытка. Кажется, я вытащил из холодильника борщ, курицу, пюре, маринованные огурцы, усадил Роксану и стал есть с таким зверским аппетитом, что скоро она тоже перестала стесняться. Ночью мы легли с ней в одну кровать. Я прислушался к себе. Можно же, наверно, поцеловать ее, потрогать, она, наверное, не будет против. Но все эти мысли тут же заслонило Машино лицо в полотенце, благоухающее чистотой. Это полотенце делало ее лицо более земным, желанным. Я понял, что не хочу ей изменять, просто не хочу. У меня есть Маша, и никого больше мне не надо. Если б я тогда знал, что мое воздержание продлится шесть лет, интересно, что бы я подумал? Наверное, подумал бы, почему так мало.

Роксана прожила у нас восемь месяцев. Каждую ночь мы ложились в кровать, Роксана отползала к стенке, а я спал на своем месте, свесив ногу за борт, чтоб ненароком во сне не закинуть ее на Роксану. В этой же комнате спала первое время моя сестра, но мама из соображений нравственности перенесла ее кровать к себе в комнату. Нас с Роксаной это повеселило. Мы с ней объяснились. Я рассказал ей про Машу, а она мне о том, что любит девушек. Не знаю почему, но в России к лесбиянству отношение снисходительное: «Что с этих баб возьмешь, то ли дело пидоры, вот уж где чудовища!» Мое отношение было примерно таким же, я даже обрадовался, мне нравилось дружить с Роксаной и не хотелось отбиваться от ее плотских поползновений.

Как-то весной 2002 года мы с Роксаной пришли на пятак возле «Агата». Апрель дохну́л летом, бежали ручьи, а солнце после зимнего обмана припекало уже по-настоящему. Мы с Роксаной шли по дороге, держась за руки. За руки мы держались не из-за проснувшейся вдруг романтики, а когда были довольны собой, друг другом и этим миром. Или если кто-то из нас боялся. Боялась Роксана. Она не хотела знакомиться с Олегом, но я вынудил ее своей любовью к нему, жаркими рассказами, она даже заметила, что я так его рекламирую, будто хочу ей продать. Роксана вообще не хотела знакомиться с моими друзьями, говорила: «У нас временные ситуативные отношения, к чему это всё?» А мне кажется, она стеснялась своей внешности, не тела – одежды. Мама отдала ей все Маринины вещи взамен джинсов-шаровар и дешевой мышиной куртки. У Роксаны появился красный плащ, берет, обтягивающие джинсы и красивые ботиночки на каблуке. Поначалу она не хотела