Земля влюбленных - Валерий Николаевич Шелегов

— Зрелая мужская судьба, — составил он гороскоп. — Все в тебе есть. Со временем напишутся и книги.

— Необходимо гуманитарное образование. Занятие литературой — дело неблагодарное. Геологию придется бросить.

— И всю жизнь читать Пушкина. Изучать русскую классику.

Илья окончил Литературный институт.

— Газета — школа, — считал он. И прав был.

Не слишком ли много потерь? Судьба вела, не спрашивая угодливо.

По-мужски жалел Индигирку. Жалел глупую бабу, которая успела оформить развод. Близко ни с кем не сошелся. В Арктике мужская дружба так же ревнива, как и бабья. Видно это навскидку. В Заполярье едут из институтов, группируясь, редко одиночкой. На Мысе Шмидта — москвичи и питерские. Сибиряк — феномен. Нет томичей и иркутян. Романтизма в Нарыме и забайкальской тайге хватает.

Сибиряк — лесной человек. Пологость тундры его угнетает, подберезовики выше полярной березки. Лес большой должен быть. Тогда душе хорошо, и грибам можно укрыться. Где грибу в тундре от оленя спрятаться? Питерцы и москвичи — дети асфальта. Сибиряка им не понять.

Рабочий люд в Заполярье — донецкие сезонники. И ты третий лишний без земляков.

После армии я поступил на заочное отделение факультета разведочной геофизики Иркутского политехнического института. Учился на третьем курсе. Рабочей практикой овладел. Но теоретически слабо был подкован. Стремился учиться. Нравилась профессия. Под Северным сиянием на Иньяли вся любовь к геофизике перегорела.

На Мысе Шмидта жил другой человек. С пеплом прежней любви к профессии. В пепле дней прожитой жизни. По-прежнему бескорыстный. Славка-техник выклянчил сохатиные торбаза. Купил их дорого у охотников в Оймяконе. Подарил. Славка о таких торбазах мечтал. Мечты должны исполняться.

Из тундры привез оленью поддевку. Чукчи исстари живут на реке Кувейте. Геофизики там работали. Частенько в стойбище наведывался, изучал быт, записывал обычаи. В друзья попал случайно.

— Дрожжей нет. Выпивки нет, — жаловался старик Омрыят, угощая чаем и вареной олениной.

«Томатная паста» у пастухов в избытке. В Чаунской тундре геофизики обходились без дрожжей. Двухведерная стеклянная бутыль хорошо подходит для такой нужды. На пять кило пасты — десять сахара. Пара суток в теплом тракторе — и брага готова!

Бутыль в отряде имелась. Поставил бражку для старика Омрыята. Принес в стойбище десять литров в канистре. Омрыят выпил кружку.

— Какомей! — одобрил. — Научи нас.

На праздник «Молодого олененка» в сентябре Омрыят изловил молодого олешку из стада. Подарил. Мясо оленя чукчи привезли в отряд. Из шкуры жена старика пошила оленью поддевку в подарок. И теперь эта поддевка грела и спасала от леденящей кровь холодной комнаты.

Общагу возненавидел, не желал в ней поселяться. Не писалось, не читалось. Хоть волком вой. В собачьих унтах ноги стынут. Ледяной «каток» от половой тряпки! Расшибешься ненароком.

«Божатко» упорно уводил в Управление на берег океана. Там ночами все и вершилось. Под вой пурги в уютном кабинете. Тосковал продолжительные дни, не повстречав Эрику. Ровной вечерней зарей освещала душу любовь к Наталье.

Часто навещать вечерний кабинет Эрика стеснялась. В рабочее время однажды поднялся на второй этаж. Она изучала в коридоре Доску приказов. Не поставлена дежурить.

«Ждала?»

— Случилось что? — быстро и тихо спросила.

— Нет, — жаром обдало уши. — Ромки не стало видно в уголке.

— В круглосуточном детском саду. Ремонт надо закончить. Смотреть за ним некогда.

Слышал легкое дыхание. Нежность горячила кровь.

Она видела, ценила. Пережила крах семейной жизни, первую любовь к мужчине.

Люди из Управления обедали в столовой «Военторга». Стал замечать нервозность Эрики, когда она присматривалась к офицерской жене, которая за буфетной стойкой работала. Женщина слушала стихи интимно. Читал ей. От доброго слова она тянулась и дышала порывисто. В присутствии Эрики сторонился буфетной стойки. Иных стихов там от меня желали.

Читать стихи Эрике и в голову не приходило. Смущался леди Лейбрандт.

Ужин в пятницу завершил рабочую неделю. Из столовой вышли вместе.

— Не возражаешь, если за Ромкой провожу?

— Не возражаю.

Дыхание океана напомнило, в каких мы широтах. От Управления шагать до детского сада в Погрангородок. Улица одна по изгибу мыса. Тундра уже в глубоких снегах.

По меридиану на восток — Мыс Дежнева! По нему проходит Полярный круг. Там алой зарей трепетало Полярное сияние. Там очеретом заканчивается родная страна. Роднее нет. Дальше бежать некуда.

— Лучше я одна зайду, — смутилась Эрика от моего желания подняться по крутым ступенькам детского сада.

— Хорошо.

Одета она в добротную дубленку. Осанистый голубой песец на шапке и вороте. Седые торбаза с бисерным орнаментом на голяшках. Залюбовался, пока она поднималась на верхнее крыльцо до дверей подъезда.

И тень сомнения от мысли, что могу исчезнуть из ее жизни, запечатлелась в лице и взгляде, когда она обернулась.

Ромке я не чужой. Мальчишке в общежитии приткнуться не к кому. Нет ребятишек. И без Ромки мне не жить. Первое время он вредничал, заслоняя экран телевизора. Дразнился в Красном уголке, язык показывая. Я посмеивался да покуривал. Сизый дымок в сыром холодном воздухе густел. Не комната, а табачная душегубка. Дверей навесных нет. И сизая полость дыма уплывала в дверной проем в коридор. Ромка нырял под полость дыма, отдыхивался.

— Ага, ты нарочно, — догадался он, заметив, что вновь прикуриваю цельную сигарету. — Нарочно выкуриваешь меня? — подскакивая, стал заглядывать в глаза.

— Нарочно, — согласился. — Ты ведь тоже из вредности не даешь смотреть кино. Заслоняешь экран.

Перестал вредничать. В моей комнате варили чай, смыкали сгущенку из баночных дырок, пробитых ножом. И, сглатывая смешки, хихикали над своим телячьим сопением и чмоканьем.

Однажды Ромка поздно у меня задержался. Пурга в тундре утихомирилась, и комната потеплела от электроплитки. Пили чай. И Ромка, открыв рот, слушал стихи. Читал ему Блока из томика. За дверью позвала Эрика.

— Ромка! Спать пора. В садик рано подниматься, — не пыталась она войти.

Я отложил книжку, поднялся, распахнул дверь. Пригласил. Ромка сидел уже на моем месте под настольной лампой. Рыжим затылком к нам, щекой на стол.

— Не пойду. Не хочу…

— Может, ты здесь и жить останешься? — вспылила Эрика.

— И останусь! И буду здесь жить!

Эрика мягко, для острастки, потянула пальчиками его ухо.

Тут уж загородил дорогу я.

— Зря ты этак…

Она разжала пальцы. Стояли мы грудь в грудь, и я слышал учащенное дыхание.

— Защитник?

Ромка охватил меня за пояс со спины.

— Ну и живите…

Вышла.

— Обидели мать. Ступай домой. Поздно. Тебе игры, а у мамы работы много.

— Хорошо, — ответил Ромка. — Мать обижать не будем.

— Не станем, — подтвердил я.

Ромка послушно ушел. Не прошло и