Четыре года до рассвета - Алексей Михайлович Поликовский

Лес высокой стеной быстро вырастал перед Курносовым. Пальцы его на ручке сжались так крепко, что стали белыми. Он не мигая смотрел через целлулоид козырька на приближающиеся деревья. Биплан подбросило и затрясло, он шёл над верхушками деревьев, цепляя их колёсами. Перевалил деревья и теперь уже резко пошёл к земле, которая стремительно убегала назад под крыльями.

Курносов бросил ручку и стал отстёгивать ремни. Он знал удивительное свойство У–2 – самолёт умел сам выходить из штопора и сам приземлялся, даже если лётчик бросал ручку. Теперь, когда он отстегнулся, его швыряло из стороны в сторону. Самолёт ещё подскакивал на буграх и ухабах, а Курносов уже переваливался через борт кабины, чтобы слететь с ещё катящегося самолёта на нижнее крыло, а с крыла – на заросшую высокой травой землю.

Он бежал, не чувствуя боли в сломанном ребре и разбитом локте, его начищенные до блеска чёрные кожаные ботинки бешено мелькали в траве. На бегу доставал пистолет. За спиной он слышал голоса – чужой язык, гортанный, грубый, неприятный, непонятный – и выстрелы. Лес скрыл его. Он ещё успел обернуться и увидел свой биплан, стоящий на поляне с двумя столбами и сеткой, где лётчики улетевшего с аэродрома авиаполка играли в волейбол. В задней кабине, откинувшись назад, полулежал полковник Авраменко, и последним взглядом Курносов забрал в память его белое бескровное лицо с открытым ртом.

11

Старенький автобус, угловатый коричнево-зелёный ЗИС с плохо открывающейся дверью – водителю пришлось выйти из-за руля и толкнуть её, – приехал в лагерь в воскресенье в три часа дня и встал на плацу. Дети выстроились, пионервожатые спустили флаг, отдали флагу салют и, держа за углы, унесли в административный домик. Лев Маркович обратился к детям.

– Ребята, вы ещё маленькие, но я обращаюсь к вам как ко взрослым. Началась война. На нашу страну напал подлый фашистский враг. В лагере оставаться опасно. Мы уезжаем. Вы видели лагерь, видели, как хорошо тут, на берегу озера. Знайте: как только война кончится – а она скоро кончится, – вы вернётесь сюда. А теперь садимся в автобус и помним: дисциплина и порядок!

Дети слушали его молча, ни один не проронил ни слова. Он видел их глаза, в них были внимание, непонимание, напряжение, испуг, видел обритые наголо головы мальчиков и чёлки девочек, видел их майки, платьица, тонкие руки, худые плечи… Так же молча, не гомоня и не толкаясь, без обычного смеха и суеты они садились в автобус. Ступенька перед дверью была слишком высока для некоторых, небольших ростом, вожатые помогали им. Он смотрел на непривычно тихих, испуганных детей с затаённой болью.

Бедная малышня, конечно, не понимает, почему взрослые сначала привезли их в лагерь, а на следующий день везут назад. Они слышали слово «война» в разговорах взрослых, но не знают, что такое война.

Что такое война? Зачем она? Попробуй объясни ребёнку.

Он улыбался, глядя на их серьезные лица, чтобы подбодрить их, но они, встретившись с ним глазами, не улыбались в ответ.

На душе у него было тяжело. Он уже давно знал, что Германия нападёт – неизбежно, как атака бешеной собаки, – но начало войны всё равно было неожиданным и потрясло его; он знал всей душой и всем сердцем, что его жизнь, жизни детей и их родителей подвергнутся страшному удару и будут сломаны, что самолёты, которые он видел ранним утром, сбросят бомбы на жилые дома, что в танках, которые он видел во время первомайского парада на улицах Минска, сидят молодые ребята, среди которых есть его ученики – он был учителем математики и физики, – и теперь они будут убивать и их будут убивать; всю войну, какой она будет, он хорошо представлял, без иллюзий, без красивых кинематографических подвигов – кровь, грязь, развалины, разорванные человеческие тела, выгоревшие дома, голодные дети, чёрствый хлеб, смерть с неба, смерть с земли, – всё это война.

Самое бессмысленное, что может быть, – война; самое глупое и ужасное, что было придумано людьми, – война; Лев Маркович, учитель математики и физики, полный и уже немолодой человек, холостяк, коллекционер марок – особенно он ценил британские колонии, – умевший рассказывать детям о законах физики так, что они замолкали и в напряжённой тишине слушали его, понимал многое, но не понимал – просто не мог понять – человека, который начинает войну.

Зачем?

Да и человек ли он?

Организованно, цепочкой, под контролем его старшего отряда – пионервожатых, которых он обещал вскоре сделать воспитателями, – с мешками и мешочками на спинах, в которых у них были выданные им сухпайки и то немногое, с чем они приехали в лагерь, – маечки, трусики, носочки, зубная щётка, мыло в мыльнице, расчёска, у некоторых пачка печенья, хотя говорили родителям, чтобы не давали еды с собой, кормить в лагере будут хорошо, – дети поднимались в автобус и занимали места. Поднялся в автобус маленький горнист в шортах, держа золотой горн в руке, поднялись две девочки с теннисными ракетками, потом пошли мальчики в голубых пилотках испанских республиканцев на круглых стриженых головах.

– Все сели?

– Все, Лев Маркович!

– Пересчитайте всех!

Вожатые считали по головам и сказали ему: «Тридцать!»

Он поднялся в автобус и, идя по проходу, ещё раз сам считал головы – тёмные, светлые, стриженные наголо, с косичками. Всё правильно, все на месте минус один: одного – он успел его запомнить и пожалеть, маленький, худенький мальчик по имени Миша, когда все строились, стоял в сторонке, пришлось обнять его за плечи и поставить в строй – забрал приехавший на мотоцикле отец.

Автобус глухо зашумел мотором и тронулся. Он обернулся и через заднее стекло смотрел на аккуратно присыпанный озёрным песком плац, на осиротевший без флага флагшток, на весёлые цветные павильоны, на маленький домик администрации, где он вечерами сидел с пионервожатыми перед большим расчерченным на графы листом ватмана, составляя расписание занятий, упражнений, походов, игр на месяц. Все двери были заперты на навесные замки. На крыльце зелёного павильона гордо и независимо сидела кошка.

Дорога вилась по полям. Старенький ЗИС, скрипя угловатым неказистым корпусом, не спеша катил по жёлтому просёлку. С запада доносился гул. Солнце заливало поля щедрым, обильным светом. День длился – такой длинный, такой светлый, такой сияющий и огромный, что нельзя было даже представить, что бывает ночь. В одном месте дорога шла по берегу озера, дети все как один повернули головы и молча смотрели на покрытую мелкой рябью голубую гладь за зарослями ярко-зелёной осоки. Они даже не успели искупаться.

Мама очень хотела женить его, это была её затаённая мечта и всегдашняя боль. Боль оттого, что сын Лёва