Пророк. Слово победное, радостное - Евгений Евграфович Курлов

Он был уверен, что об нем все должны были забыть.

Но предположение его было ошибочно. Оказалось, что за ним наблюдали пытливо и зорко. И к нему пришли.

Первый

К нему пришел ночью, робкими шагами, юноша.

Пророк, после усиленной мозговой работы, забылся сном и вдруг почувствовал, как что-то, с огромной силой, ударило его в сердце. Он проснулся от толчка. В его дверь стучали.

— Войдите, — сказал он.

И юноша вошел.

И они говорили — пророк и юноша.

Голос юноши звучал страстно. Настойчивое требование, жажда ответа, жажда разрешения тысячи мучительных сомнений слышались в нем.

И в ответ лилась тихая и покойная речь пророка — уверенная и твердая, как слово человека, знающего истину.

— Кому ты молишься? — жадно допрашивал юноша.

— Я молюсь дневному яркому солнцу и бледномерцающей ночной звезде. Я молюсь всему доброму, прекрасному и великому. А так как и дневной свет, и ночное сияние, и все доброе, и прекрасное, великое и мудрое соединяется во мне — я молюсь себе.

— Кого ты любишь?

— Весь мир и себя, как часть этого мира.

— С кем разговариваешь ты? С кем делишься мыслями, чувствами, впечатлениями?

— С собой.

— Ты совершенно одинок. Тебя не томит твое одиночество?

— Меня утомляла бы бестолковая толпа — мелкая и далекая от того духовного идеала, который я ношу в себе.

— Ты не интересуешься общественной жизнью?

— Нет — пока она не выросла, не освободилась от духовного рабства; пока общество идет по ложному пути наживы и насилия.

— Ты не слышишь, что делается вокруг тебя. Ты не знаешь, что твой приятель Виталий год тому назад умер, и сегодня, в храме, с другим венчается... Елена.

— Друг мой, если бы ты назвал мне сейчас не Виталия и Елену, а другие, неизвестные мне имена — это было бы мне безразлично. В поле зрения моего духовного глаза все люди одинаково мелки.

— Ты дошел до того, что уже не различаешь отдельных человеческих физиономий. Неужели, в самом деле, люди так безличны? Так малы? Или ты?.. Но как ты поднялся на такую высоту?

— Я пришел к вершине духовного совершенства путем тяжелой, неустанной борьбы с жизнью, с самим собой; путем душевных мук и лишений. Но другие, желающие найти путь к верху, могли бы обойтись без этого. Им стоит только делать то, что я делаю.

— Учитель! И я могу подняться над жизнью? Из презираемого и слабого сделаться великим и сильным? Из прокаженного — прекрасным?

— Углубись в себя, и все, что ты ищешь — ты найдешь в своем внутреннем я.

— Учитель!..

И, припав к ногам пророка, со слезами восторга и надежды, юноша рассказал ему печальную историю своей молодой жизни.

Ему не везло.

Он родился в бедной семье тружеников. Больной отец, учитель, работал, не разгибая спины, чтобы дать ему возможность учиться в коллегии.

Отец жил сыном и в удачной будущности сына видел его и свое освобождение.

Но юноша не оправдал надежд отца. Он был и нетрудолюбив, и неспособен.

К тому же, в привилегированной школе на него мало обращали внимания и учителя, и товарищи. Он был между ними чужой.

Товарищи имели протекцию и деньги, у него же не было ничего, кроме болезненного обостренного самолюбия, с которым никто не считался, которое безжалостно язвили и мучили.

А тут еще страсти заговорили — недоступная роскошь богатого разврата, женщины, игра... И, в конце концов, неудачная любовь.

Он был некрасив от природы, неловок, дик...

И он не выдержал и сбился с пути. Запил, проворовался. Начальство выгнало его из коллегии, отец — из дома. И, брошенный, отверженный, он упал духом.

Хлеб на пропитание он кое-как зарабатывал дешевой письменной работой. Но что значит хлеб? Что мелкое чувство физического голода перед страшным духовным голодом? Уязвленной гордостью? Одинокими слезами? Отчаянием человека, которого отовсюду толкают в пропасть, но который вовсе не хочет падать, чувствуя, что он не хуже других и что только злое стечение обстоятельств, да ненормальный общественный строй, да тупое равнодушие и эгоизм окружающих заставляют его гибнуть?

Он поселился невдалеке от жилища пророка и жадно наблюдал его.

Он еще раньше много слышал о странном человеке, ушедшем в себя от мира. И вот пришел к нему искать спасения.

И нашел.

Заглянул в себя и увидел в себе богатства духа, каких до сих пор не подозревал.

И, пришедший за истиной робкий и маленький, юноша вышел от пророка с гордо поднятой головой, выросший и возмужавший.

Вторая

Они были одни — пророк и подле него она, трепещущая и прекрасная, с неостывшими поцелуями на губах, с распущенными волосами, в беспорядке упавшими на полуголые плечи. От нее пахло утренней постелью и сладкими духами.

Свободная жрица любви!

Развратница — на языке развращенных ханжей.

— Я пришла к тебе искать облегчения страждущей душе, — говорила она пророку.

— Разве душа твоя страждет?

— Да и нет... Осуждение общества, позор, которым клеймят меня, портят жизнь.

— И в этом твое страдание?

— Все осуждают мои поступки.

— Все... Но в самой себе ты находишь им осуждение? Или оправдываешь их?

— Я никого не обманываю. Не торгую своими ласками. Но любила и люблю многих, и каждый раз с новой страстью... Ведь это — грех.

— Грех? — И в голосе пророка недоумение слилось с презрением, с презрением к низкой толпе людей — гадов, из лучшего чувства делающих себе мишень для зловонных извержений завистливой и мелочной злобы.

— А разве?...

Но пророк перебил ее.

— Иди, — сказал он, — великий и негодующий, — иди в мир совершенная в своей красоте и страсти и продолжай свободно служить богу, которого ты избрала. Любовь прекрасна во всех ее проявлениях и ее светлый пир обновляет и освещает человека. И кому, как не тебе, чарующей и блестящей в образцовом сочетании лучших форм человеческого тела, не царить на этом пиру? Выше предрассудков общественных, выше убогого ханжества и преступного аскетизма должно стоять свободное чувство. Гордо поднимай его знамя! И если бы полмира противостало тебе — в себе почерпни силы для борьбы с обветшалой прописной добродетелью.

Загляни в себя. Разве душа твоя не сильна и не готова на подвиги? Разве не горит она в таком совершенном теле божественным пламенем?

Выше! Выше