Парижанки - Габриэль Мариус

Неподвижный взгляд ее темных глаз показался Оливии зловещим.

— А ты хорошенькая, — заметила Шанель. — Как тебя зовут?

— Оливия, мадам.

— Скажи им, чтобы отныне ко мне присылали только тебя. Больше я никого не хочу здесь видеть. Ты меня поняла?

У девушки оборвалось сердце. Только этого ей не хватало: постоянной клиентки с таким вздорным характером и высоким положением, как у Коко Шанель.

— Да, мадам, — нехотя ответила она.

— Тебе что, не нужна эта работа? — Шанель взялась за телефон. — Девочка, которую вы мне прислали, — резко бросила она в трубку. — Та хорошенькая блондинка. Понимаете, о ком я говорю? Нет-нет, она вполне пригодна. У меня нет жалоб, но теперь я хочу, чтобы вы присылали ко мне только ее. Да, каждый день, пока мои девицы не вернутся. Запишите оплату ее услуг на мой счет. — Она положила трубку и показала Оливии на свою чудесную блузу, измазанную сажей: — Смотри! Совершенно испорчена. А ведь она одна из самых моих любимых. Я сама сшила этот кружевной ворот, когда была в твоем возрасте.

— Ее можно отстирать. Я умею обращаться с шелком.

— Есть ли предел твоим талантам? — сухо осведомилась Шанель.

Оливия собрала вещи.

— Пока это все, что я могу для вас сделать, мадам. Мне нужно убрать еще пять номеров.

Шанель что-то пробурчала в ответ, раскрыв газету и уставившись в нее поверх очков. С кончика ее сигареты свисал пепел, готовый вот-вот упасть на пол.

— Можешь вернуться вечером и закончить уборку.

— Но, мадам…

— Я буду ждать.

Пепел упал на лацкан ее пиджака. Шанель стряхнула его, одновременно указав Оливии рукой на дверь, и девушка вышла в коридор, толкая перед собой тележку, битком забитую грязным бельем и тарелками.

Работая в «Ритце», она часто встречала знаменитостей, но эти встречи лишь добавляли ей хлопот.

Завернув за угол, она наткнулась на группу постояльцев, направлявшихся клифту, и пропустила их, прижавшись к стене. Один из них, крупный грузный мужчина в темном костюме, задержался и обратился к ней:

— Ты шведка, да?

Она узнала это лицо с коротко стриженной бородой, принадлежащее шведскому консулу в Париже Раулю Нордлингу, который часто здесь останавливался.

— Я американка, месье Нордлинг.

— Ясно, — кивнул он. — Но твоя семья родом из Швеции, да?

— Верно, месье.

— Ты говоришь по-шведски?

— Да.

— Так что ты тут делаешь, девочка? Надо было плыть первым же кораблем в сторону дома! Если ищешь приключений, ты выбрала не лучшее время и место.

— Я останусь здесь.

Извинившись перед своими спутниками, консул достал из кармана блокнот.

— Тогда придется о тебе позаботиться. Назови-ка свои данные. — Консул спросил ее имя, фамилию, адрес, дату рождения и даже рост. Всю информацию он аккуратно записал в блокнот. — Сфотографируйся и завтра же принеси мне снимок. Через двадцать четыре часа я организую тебе шведский паспорт. Ты знаешь, где наше консульство?

— Да, но у меня уже есть американский паспорт, — улыбнулась Оливия.

Однако консул остался серьезным.

— Никто не знает, что здесь будет дальше, барышня, — сказал он. — Нацисты объявятся в Париже уже на этих выходных. Поэтому лучше слушайся меня.

С этими словами он поспешил присоединиться к своим друзьям, а Оливия вернулась к работе. «Ритц» сохранял прежнее великолепие, изо всех сил стараясь не посрамить величие своей страны. Хотя многие бежали из Парижа, почти все номера были заняты. Большинство постояльцев составляли граждане нейтральных государств или гитлеровских союзников. Здесь оставались и корреспонденты, писавшие о войне, и бесстрашные туристы, жадные до ярких впечатлений и крупных событий. Американцы же, как и сама Оливия, полагались на нейтралитет, объявленный Рузвельтом. Пока США не участвовали в войне, их граждане пребывали в привилегированном положении. Но если это изменится, Оливия могла оказаться в опасной ситуации.

Родители писали ей взволнованные письма, умоляя вернуться домой. Но она была влюблена, а предмет ее страсти даже не думал бежать из родного города, а тем более из страны. Значит, и Оливия останется рядом с ним.

По правде сказать, ее немного пугали силы, надвигающиеся на Париж. До горожан доходили слухи, как «юнкерсы» расстреливали колонны безоружных беженцев, заполонивших все проселочные дороги во Франции, но в остальном захват страны проходил пугающе тихо, как будто понарошку. Все видели фотографии, на которых французские селяне тепло приветствовали солдат вермахта, а офицеры дружелюбно улыбались в окружении гражданских. Кто знает, были снимки постановочными или нет? Может, нацистские солдаты не так уж и страшны, если в ходе наступления играют в футбол с французской детворой?

Люди надеялись, что после прекращения военных действий жизнь войдет в прежнее русло. Не исключено, что под руководством немцев, у которых поезда всегда придерживаются расписания, а дороги содержатся в идеальном состоянии, Франция заживет лучше прежнего. Оливии хотелось бы в это верить.

Однако в совете Нордлинга тоже был смысл: пожалуй, ей не помешает паспорт еще одной нейтральной страны, просто на всякий случай.

* * *

Она задержалась в «Ритце» допоздна. Мадам Шанель настояла, чтобы Оливия осталась с ней, сославшись на необходимость тщательной уборки в номере. На самом же деле, как показалось девушке, Коко просто не хотелось оставаться одной. В итоге Оливия пробыла у нее почти до полуночи и была потрясена, увидев, как Шанель делает себе укол морфина, а после бредет к кровати, чтобы практически сразу провалиться в забытье.

Трамваи уже не ходили, поэтому Оливия поехала домой на метро. Вагоны были почти пустыми, и редкие пассажиры старались не встречаться друг с другом взглядами. Оливия достала блокнот и сделала несколько быстрых набросков грустных, испещренных тенями лиц. Последнее время ей приходилось напоминать себе о том, чтобы рисовать. Она почти забыла, каково это — считать себя художницей и быть хозяйкой собственного времени, выражать настроение и мысли с помощью цвета и линии.

Монмартр превратился в квартал-призрак: гостиницы опустели, большинство окон заколотили, а двери заперли за замок, словно это могло помешать фашистам войти и разграбить здание.

Фабрис уже ждал ее в студии. Их жизнь постепенно сложилась к удобству обоих: три ночи в неделю Фабрис проводил у Оливии, а четыре — со своей матерью. Дважды в неделю они все вместе ужинали в доме Мари-Франс. Фабрис называл их уклад семейной жизнью вне оков морали. Сегодня он принес с собой накрытое крышкой блюдо с ужином, приготовленным Мари-Франс, и пребывал в сильном волнении.

— Мне стыдно, что я француз! — то и дело восклицал он,