Сценаристка - Светлана Олеговна Павлова
Зоя не радовалась доброму жесту.
Зачем помог? Она идиотка. Её на место ставить надо!
Андрей расстроился и не разговаривал с Зоей весь вечер. Только засыпая, сказал:
— Вот, помнишь, серию «Слова пацана», где этот белобрысый пытается вытащить мать из дурки?
— Ну.
— Вспомни, как он орал и топал ногами в кабинете врача.
— И чего?
— А ничего. И вспомни, как этот мент, ну, дядя Ильдар, или как его там, любовник этой бабы, ну, матери белобрысого, поступил?
— Как?
— Поулыбался, дал врачу икры.
— И чего?
— И ничего! Ты по жизни ведёшь себя как белобрысый. А надо — как дядя Ильдар. Понимаешь? Люди разные все. Вокруг тебя ж не только акадэмики твои живут.
Потом он назвал Зою «дурища» и поцеловал в лоб. Андрей вообще не мог лечь спать в ссоре, не умел засыпать в плохом настроении. В качестве примирения разрешил Зое залезть ему на спину и давить прыщи.
И Зое опять стало спокойно.
Просто с этим спокойствием было что-то не то. Она без конца замеряла ощущения. Вроде бы удивительно приятно: знать, что тебе напишут, позвонят, не предадут, отвезут, накормят, уложат спать, спасут. Жить жизнь без ожидания подвоха.
«Не страстный роман, просто приемлемый», — где-то прочла Зоя. Смысл фразы ей был понятен. Вместе с тем Зоя чувствовала, что появившееся в жизни спокойствие было неодухотворённое. Какое-то тупое. Мещанское. Буржуазное. Какое бывает, когда знаешь, что на счету много денег, а в холодильнике вкусная еда, и слава богу, ничего не надо делать, всё есть, всё хорошо.
За эти мысли Зоя себя ругала: одухотворённое спокойствие ей подавай. Ишь чего захотела. Живи и радуйся.
Она пыталась.
Когда Андрей десять раз на дню повторял присказку «Смех смехом, а пизда кверху мехом», Зоя пририсовывала ему гусарскую лихость. Когда говорил «Зашла как дети в школу» после опрокинутой стопки, видела в этом фактуру для будущих персонажей. Когда, проходя мимо пивного магазина в их дворе, Андрей предлагал «затарить влаги» и, доставая из кармана деньги (он пользовался наличкой), называл пятитысячную купюру словом «рыженькая», Зоя думала: да, простой, но на ногах-то вон как крепко стоит, на таких ведь земля держится.
Первое серьёзное сомнение настигло Зою, когда ремонт в её «обычной» съёмной квартире наконец закончился. Теперь ты придёшь в гости по-настоящему, сказала Зоя. Запекла рыбу, расстелила белую скатерть, разложила любимый сервиз, вставила античные свечи в канделябр. Она скучала по красивым вещам, дававшим ей ощущение дома.
Андрей, перешагнув порог, присвистнул. Местные потолки даже на него произвели впечатление. 3,8 — шутка ли? Попинал плинтуса, ревниво провёл рукой по стене, бормотнул что-то вроде «Руки оторвать». Потом спросил:
— И за сколько ты снимаешь эти хоромы?
— За восемьдесят.
— Ну ты даёшь, мать. Это ж невыгодно.
— В плане?
— Ты тут сколько лет живёшь?
— Ну… Пять где-то.
Андрей снова присвистнул.
— Пять? То есть 60 месяцев по 80 кэсов?! За такую крохотную хату? Я б сдох столько бабок на аренду всадить.
Зоя стала оправдываться:
— Ну, она раньше 75 стоила… А когда-то вообще 60.
— Да какая разница. У тебя ж монета водится, могла б себе уже двушку нормальную в ипотеку взять. И ремонт кучерявый сделать.
— Меня фрустрирует идея жить в новостройке, где потолок лежит на голове, а соседи в курсе особенностей моего ЖКТ, — с неуместным интеллектуальным жаром ответила Зоя.
Андрей промолчал. Зоя вздохнула.
— За те деньги, что у меня есть, я не смогу себе купить такую квартиру, какую хочу.
— А какую хочешь?
— Хочу, чтобы паркет, балкон, высокие потолки…
— Так это ж делать всё как два пальца!
— Не перебивай. Хочу жить в старом центре…
— Ой, всё.
На этот раз обиделась Зоя. И теперь она не разговаривала с Андреем весь вечер. Андрей попытался оправдаться:
— Ну я ж хорошего тебе желаю. Делюсь опытом. Я вот купил в Люберцах, и доволен. Скоро достроится, и, считай, буду настоящий москвич с квадратом.
— А я, может, не хочу как ты, Андрюш. Я, может, из другого теста.
— Чё ты завелась-то опять?
Замолчали.
— Странная ты, мать, — заключил он, а после озвучил безусловную русскую скрепу: — Ты ж не девочка уже. Пора думать, чтоб под жопой чё-то было.
В этот момент Зоя поняла, что Андрей бы наверняка очень понравился её родне.
А ещё — что он, пожалуй, не нравится ей самой.
Зоя подумала: решу что-то после Нового года. Но ничего она после Нового года не решила. Радовалась только, что отмечает не одна. Ей это было как-то особенно страшно — провести в одиночестве этот праздник.
А роман с Андреем легонечко линял. Секс стал формальностью. Хотя Андрей, понятное дело, хотел всегда, каждый день. А ещё иной раз канючил: «Ну мать, ну давай без». И Зоя не противилась. Просила только: «Тогда не в меня». И, зная Андреевы пристрастия в порно, добавляла: «И не на лицо!» Симулировала. Делала минет или перебарщивала с прелюдией, чтобы поскорее закончить.
Некоторые Зоины подруги говорили: вам просто надо сходить на «свидание». Встряхнуться от бытовухи. Поддерживать, так называемую, страсть. Зоя раздражалась на них. Советы казались ей неуместными и глупыми. Как поход в ресторан или театр заставит меня кого-то возжелать? Но в театр они сходили, на «Грозу». В сцене, где Тихон нёс мёртвую Катерину, Андрей заплакал. Зое почему-то стало стыдно от этого.
Как бы потрясающе Андрей ни старался, Зое уже не хотелось никакого секса. Но она вяловато соглашалась: ну ладно, давай… Лишь иногда отказывалась. Мол, так занята, совсем нет сил. Как-то после очередного полуотказа Андрей спросил:
— И когда у тебя кончится эта свистопляска на работе?
— Через пару месяцев, — зачем-то сказала Зоя, хотя понимала, что в кино «свистопляска» не закончится никогда.
— Алиса, — громко крикнул Андрей, обращаясь к колонке, — поставь нам таймер на секс через пару месяцев.
В середине декабря она разослала пост с новостью об освобождении одного учёного всем своим близким друзьям, и даже Ирке, но из переписки с Андреем
