Зимняя почта - Саша Степанова

— Нет, — врет Мигель. — Спасибо за лапшу, я пошел.

— Нет, серьезно, — она смотрит мягко, — я очень хорошо провела время.

— Ага. — Нет, стоп, звучит так, будто бы он реально обижен. Нужно с этим что-то делать. — Я тоже. Удачи с книжкой.

— Стой. — Алексия напряженно вертит кольцо на пальце. Ну что еще? — Я не знаю, как тебя зовут.

Да вообще ничего она о нем не знает. Так и должно оставаться. То, что они встретились, — огромное пятно на профессионализме Мигеля.

— Зачем тебе? Чтоб указать меня в посвящении? — Он открывает дверь, впуская в натопленный дом прохладный воздух.

И тем не менее это было необычно. Это было свежо. Заказчику врезать хочется, конечно, но, с другой стороны, ни при каком другом раскладе у них не вышло бы его сюда затащить. Все хорошо ведь сложилось? Ну, если он в ближайший месяц не сядет из-за этого в тюрьму. Надо бы на всякий случай уехать из города.

Алексия обещает:

— Торжественно клянусь не указывать твое настоящее имя, — и ежится от сквозняка.

— Не подходит.

— Тогда торжественно обещаю не упоминать тебя в посвящении. — Ее мина — красивая мина, между прочим, — киснет.

— Тогда меня зовут Мигель.

Она смеется, заправляя прядь за ухо:

— С Рождеством, Мигель.

Он вываливается из дома — сумка с инструментами на плече, голова болит, чужой свитер колет шею. По крайней мере, скоро он будет дома — только сначала достанет куртку из дупла и убедится, что за ним нет хвоста.

Мигель начинает искать хвост прямо за своей спиной: отходит на пару метров от дома и оборачивается. Алексия стоит на входе с сигаретой в руке, привалившись плечом к дверному косяку, и, встретившись с ней взглядом, Мигель все же решается крикнуть:

— С Рождеством.

— Это как варить лягушку живьем. — Густаво зафиксировал недопонимающую гримасу своей ученицы и пояснил: — Датчики чувствительны к перепадам, bebê. Если же температура меняется медленно, то у датчиков и повода для переживаний нет, понимаешь?

Афина примерно понимала, но понимание ее было слегка ограничено — даже не интеллектуальными лимитами ее мозга, а отвлекающим изгибом губ Густаво. Густаво вытащил из сумки с инструментами плед и аккуратно повесил его на раму картины.

Афина кивнула на автомате, пытаясь вспомнить, кого ей все-таки напоминал наставник. Педро Паскаль?

— Теперь мы ждем, — скомандовал Густаво.

Нет, нет… как же его…

Дина Шинигамова. Черные сани

1

Лола — колобок из синего пуховика, шапки и шарфа, накрученного на нее матерью. Из сине-розового шара, который она образует, торчит нос-кнопка, помпон на шапке и рука в варежке, которой она держится за отца. Они стоят на переходе, ожидая зеленого света, и отец с кем-то резко говорит по телефону, то и дело инстинктивно сжимая руку Лолы, когда разговор становится совсем напряженным. Он где-то там, в вышине, а Лола-шар тут, внизу, ловит кончиком языка снежинки и с любопытством крутит головой, насколько позволяет туго намотанный шарф.

Лоле четыре, ей любопытно все. Яркие огни перекинутых через широкий проспект гирлянд, озаряющих город; праздничная подсветка небоскребов, теряющихся где-то в темном невидимом небе; мигающие розово-зеленые неоновые вывески; люди, спешащие во все стороны сразу, поскальзываясь на утоптанном снегу и не сколотом уборщиками льду; машины, словно рой пчел, гудящие двигателями на светофоре, окатывающие ее, папу и дома вокруг золотом фар. Город взбудоражен, он светится и шевелится в ожидании Яркого Дня, с волнением ждет, случится ли чудо в этот год, снизойдет ли Благой Огонь на колонну центральной площади, славящей подвиг Матери.

Лоле нет дела до религиозной подоплеки происходящего. Она любит картонные огоньки, которые принято дарить детям в Яркий День, любит смотреть трансляцию сошествия Огня по телевизору и хлопать в пухлые ладошки вместе со всеми, когда огромная ритуальная чаша вспыхивает, озаренная божественным пламенем, — хотя ей всегда немного грустно в этот момент. Тогда все веселятся и говорят, что теперь света станет больше, а ночи — меньше и что день будет прибавляться. Ведь три тысячи лет назад Матерь прогнала наступающую ночь, подожгла горизонт, голыми рукам взяв пылающую ветку из костра, и не случилось вечной ночи, холода и смерти.

С тех пор человечество открыло для себя электричество и интернет, мобильную связь и кредитные ставки, пенициллин и таблетки от похмелья, но Яркий День все равно отмечается каждый год, и даже самые маленькие дети сидят с родителями до утра, ожидая, когда озарится светом чаша и начнется новый день. Когда ночь попятится, вновь побежденная.

И пусть ученые и историки спорят, что имеется в виду в святых текстах под фразой «подожгла горизонт», а высоколобые мужи пытаются доказать, что это была вовсе не Матерь, а некто Матерый Егерь, то есть мужчина, что логичнее в лесу, главное — праздник света и огня. И подарки для маленькой Лолы.

Машина на светофоре издает гневный гудок, и Лола, чуть вздрогнув, оборачивается на звук. Прозрачно-голубые глаза распахиваются, по-детски пухлые губы приоткрываются от удивления, и она дергает отца за руку, но там в вышине кто-то продал не те акции не тем людям, и пока шар из пуховика, носа и шапки в принципе на месте, можно не обращать на него внимания.

Лола дергает отца за руку еще пару раз, но он слишком занят разговором, и потому с открывшейся картиной Лолиному детскому сознанию предстоит разбираться самостоятельно. Хотя детское сознание способно на многое, и через несколько мгновений в него укладываются и огромные черные сани, замершие на дороге среди машин, и запряженная в них исполинская вороная пара, бьющая блестящими копытами по припорошенному снегом асфальту. Лола в изумлении смотрит на залитые глазурью инея щербатые полозья, на резную округлую спинку, на лошадей, возвышающихся даже над стоящими рядом джипами где-то на метр. Фары машин и огни города не озаряют ни сани, ни коней, те кажутся провалом тьмы, поглощающим любой достигающий их свет. Лошади фыркают, гнут тугие шеи, дергают головами в невидимой упряжи, черная грива — завитки дыма — льется по воздуху, скатывается по крутым лоснящимся бокам. Лола переводит взгляд дальше, ей движет слепое детское любопытство и что-то еще, чему она пока, в силу возраста, не может найти названия. За конями виднеется смутная фигура, кто-то сидит на облучке, задиристо изогнувшись, залихватски подбоченясь, по-хозяйски оглядывая красавцев-коней: видала какие? мои! Лола не может разглядеть лица, не видит даже, мужчина это или женщина, но ей вдруг нестерпимо хочется