Зимняя почта - Саша Степанова
Светофор наконец загорается зеленым, акции возвращаются к своему законному хозяину, и папа сжимает пальцы Лолы: пойдем, пора. Она поворачивает голову, надеясь поймать его взгляд и показать сани и лошадей, но, когда смотрит на дорогу снова, там уже ничего нет, только машины взрыкивают моторами, дрожат в нетерпении, соревнуясь, кто первый сорвется вперед. Лола моргает, недоуменно хмурит черные, как у папы, брови, но реальность врывается обратно новой трелью звонка, и через мгновение Лола семенит коротенькими ножками в зимних ботинках через горки разнесенного шинами снега, разглядывая леденец-огонек в приближающейся витрине.
В Долгую Ночь принято бодрствовать даже детям, но накануне, в Последний Вечер, всех укладывают спать, и Лола уже два часа мается под одеялом, пытаясь заснуть. Ей душно, жарко, скучно. Сине-белая пижамка со снежинками кажется неудобной, ноги мерзнут, а голове жарко, и вообще тянет пореветь. Но Последний Вечер — тихое семейное время, когда родители зажигают на столе свечи и говорят шепотом, беззвучно шевелят губами, вспоминая усопших, просят Матерь осветить им путь в Вечный Рассвет своим Факелом. Мама шепчет имена своих родителей, покинувших ее слишком рано, вытирает мокрые глаза аккуратно сложенным белоснежным платком, сжимает золотой нательный факел на цепочке — скорбные губы почти касаются золота божественного пламени. Дорогой вечной ночи идут те, кто не признает Матерь, блуждают в темноте.
Лоле пока что не положен собственный факел — маленькая еще, хотя мама и настаивает, взволнованная течениями последних лет: слишком много спорят историки, слишком глубоко копают ученые, слишком тонким и зыбким становится древнее безусловное знание, и молодежь все больше хмурится, слушая церковные гимны, исподволь ища более понятные и близкие альтернативы.
«Брось, она совсем еще ребенок, — отмахивается отец, просматривая котировки в газете. — Какие секты? Какие язычники? О чем ты говоришь? Лола и в садик-то начала ходить только с этого года, она едва ли собственный нос найти в состоянии! А ты думаешь, она может найти веру!»
Мама напряженно сводит брови и рассказывает, что у знакомой ее знакомой в садике воспитательница оказалась неоязычницей, рассказывающей детям совсем не те сказки, которые нужно, и в итоге через неделю вся детвора дома поведала про могучего Лунного Медведя, который забрал свет звезд и принес людям, дабы уберечь их от вечной ночи. Но у воспитательницы в Лолином садике на груди выбито пламя — знак не просто искренней веры, но веры истовой, жертвенной. Мама Лолы радуется, что ритуальные самосожжения официально перестали считаться священнодействием и психике Лолы ничего не грозит: церковь наконец вняла гласу общественности, которая не всегда рада была увидеть на улице живой Факел.
Одним мощным толчком Лола скидывает одеяло и со вздохом садится на кровати. Волосы сбились, щеки раскраснелись. Хочется к маме и чтобы она уложила спать и погладила по голове, но ведь Последний Вечер, и Лола знает, что мама, обычно такая теплая и внимательная, сейчас будто устремлена внутрь себя, в горе своей потери.
Лола пытается нашарить на полу тапки, но в комнате темно, крохотный ночник-огонек с веселой мордашкой не дает света, он призван лишь рассеять тьму. Лола соскакивает на пол, трет вспотевший полыхающий лоб и ковыляет к окну, которое — она запомнила с вечера — покрыто инеем, — и об него можно остыть.
У подоконника удачно стоит сундук с игрушками, и, слегка попыхтев, Лола забирается на него, прикладывает руки к запотевшему стеклу, прижимается лбом. Сразу становится легче, и узор под ладошкой расходится причудливыми завитками. Лола улыбается, ведет пальцами по стеклу, но иней не тает — иней большой, а палец маленький.
Лола смотрит в окно на ночную улицу: в небе видны огни звезд, а внизу, на домах, огни гирлянд, но улица темна. Широкий проспект, на который выходят окна их квартиры, пуст, укрыт снегом и тьмой. Лола удивленно приподнимает брови, пытаясь разглядеть хоть один огонечек и любимую рекламу с неоновым зайчиком на универмаге через дорогу, но ничего этого нет. Вся улица, докуда хватает глаз, плавает в сплошной шелковой темноте, в которой лишь угадываются очертания деревьев и домов. Лола скользит взглядом по знакомым силуэтам, пытаясь разглядеть, где вход в универмаг, и тут замечает, что тьма шевелится, истончается, отделяется, обретая форму. Пара мгновений, и вперед, озаренные светом луны, выступают кони — Лола узнает их горделивые позы, монументальную поступь тяжелых копыт, трепещущие на ночном ветру гривы. За лошадьми проступают и сани, все такие же огромные и величественные, припорошенные снегом и украшенные серебром льда.
Лола затаивает дыхание, боясь пошевелиться, смотрит во все глаза. Одна нога предательски тянется вниз, чтобы добежать до папы и наконец показать ему это зимнее чудо, но вся остальная Лола слишком зачарована, заворожена этим зрелищем. Она крепче прижимает обе ладошки к стеклу и смотрит, пытаясь впитать в себя то, что видит.
Фигура на облучке, невидимая до этого момента, проступает гибкой тенью, распрямляется во весь рост, встает, поворачиваясь к Лоле, и она почти видит лицо — во всяком случае, глаза. Теплые темные глаза, смеющиеся и радостные.
Фигура поднимает руку и машет Лоле как старой знакомой, и от радости у той заходится сердце.
2
Дети умнее, чем кажется. Хуже того, они умнее, чем думают их родители.
Лола несколько раз пыталась рассказать про Черные сани, но натыкалась на непонимающий взгляд мамы — сначала непонимающий. Потом озабоченный, потом испуганный, потом решительный. Теперь на шее Лолы болтается собственный факел, хотя папа и говорил, что ей еще рано, но священница — Искра Факела — разрешила после настоятельных маминых уговоров.
Лола плохо помнила и еще хуже понимала эти походы с мамой в церковь, где та взволнованно что-то шептала, то и дело косясь на дочь. Лола разглядывала разноцветные образы в огромных окнах: когда сквозь них падали лучи солнца, казалось, что стеклянный огонь в руках витражной Матери и правда горит, а сама она окружена сиянием. Всюду пылали свечи, и их свет отражала золотая отделка церкви. Золото — благословенный металл, ведь оно так похоже на огонь.
Слегка покряхтев от усилий, Лола забралась на скамью, и через несколько минут к ней подсела Искра — улыбчивая женщина с ободом седых волос и лучистыми добрыми глазами. Ее красное одеяние, символизирующее божественный Огонь, рассыпалось вокруг: по полу, по скамье, по рукам и даже немного по пухлым ножкам Лолы, затянутым в колготки.
— Меня зовут Искра Мария, — улыбнулась священница, — а тебя?
Лола посмотрела на нее
