Парижанки - Габриэль Мариус

— Господи! — Он всплеснул руками.

— Она правда была на меня похожа?

— Возможно, есть что-то общее в чертах лица. Геринги входили в ближний круг Гитлера. Когда Карин умерла, еще совсем молодой, вся Германия ходила в трауре. Ее биография разошлась миллионным тиражом. Геринг построил в лесу имение с настоящим мавзолеем, названное в честь жены Каринхаллем. Там ее и похоронили.

— Он прямо расчувствовался, когда вспоминал о ней.

— Ты не забыла, что бомбы этого чувствительного человека разрушили Варшаву? — взорвался Фабрис. — Его «юнкерсы» расстреливали наши войска, а всех, кто с ним не согласен, он сгоняет в концентрационные лагеря!

Время шло, пора было расходиться. По негласной договоренности в доме Мари-Франс Оливия не ночевала в одной постели с Фабрисом, поэтому засобиралась домой. Немцы установили комендантский час, и выходить на улицу с девяти вечера до пяти утра было запрещено. Пока они с Фабрисом шли к дому девушки, на пустынных улочках им встретилась пара жандармов, которые остановили влюбленных, чтобы проверить документы. Пока изучали его документы и обыскивали карманы, юноша хранил мрачное молчание.

— Мерзавцы, — тихо произнес он, когда им разрешили идти дальше. — Ничуть не лучше самих нацистов.

Дойдя до дома, они вместе поднялись в квартиру Оливии. Девушка усадила его на кровать рядом с собой и взяла за руки.

— Дорогой, мне надо кое-что тебе сказать. — Она посмотрела ему в глаза.

Весь вечер Фабрис злился, но теперь улыбнулся:

— У нас будет ребенок?

— Как ты узнал? — удивилась она.

— Я пошутил.

— А я нет.

Улыбка молодого человека растаяла.

— В романах, когда женщина говорит: «Дорогой, мне надо кое-что тебе сказать», речь обязательно идет о беременности. Вот я и подумал…

— Здесь тебе не роман. И я действительно беременна.

Долгое мгновение он просто смотрел на любимую, а затем просиял:

— Правда? Ты не шутишь?

— Фабрис! Конечно, нет.

Он прижал ее к себе.

— Это самая лучшая в мире новость! Теперь все будет по-другому! — Он отстранился, глядя на нее сияющими глазами. — Я уже чувствую себя другим человеком!

Оливия решила не упускать шанса для серьезного разговора.

— Теперь и правда все будет по-другому, дорогой, и тебе придется измениться. Оставь свои подпольные листовки. Если нацисты тебя поймают, ты попадешь в концентрационный лагерь. Или еще хуже. Сейчас надо думать не только о себе.

Фабрис нахмурился, и девушка испугалась, что он начнет спорить, но юноша только кивнул с серьезным видом.

— Конечно, ты права.

Оливию накрыла волна облегчения.

— Так ты больше не будешь писать статьи? И печатать листовки тоже не будешь?

Он поежился, а потом рассмеялся.

— Даю слово. Я даже устроюсь на нормальную работу и начну приносить домой мясо.

К горлу Оливии подкатил комок, она опустила взгляд на его руки, покрытые чернильными пятнами, и подумала, что бесконечно любит этого мужчину, подарившего ей ребенка.

— Я знаю, как тебе трудно, — тихо произнесла она. — Знаю, что происходящее для тебя невыносимо, и прости за все, что я наговорила. Пожалуй, появление малыша станет для нас спасением. Новым началом. Новой надеждой.

— Да! — Он тоже чуть не плакал. — Но теперь нам больше нельзя заниматься любовью?

— Почему же, — улыбнулась Оливия, обвивая его шею руками и увлекая за собой на кровать. — Еще как можно.

* * *

Все номера «Ритца» были заполнены. Гости, которых самым бесцеремонным образом выселили со стороны, выходящей на Вандомскую площадь, перебрались в свободные комнаты с окнами на рю Камбон. Немцы же превратили «свою» сторону отеля в своеобразный клуб для первых лиц люфтваффе. Поскольку, кроме управления городом, офицеры не знали иных забот, они занимали свободное время застольями, выпивкой, покупками (франк так обесценился по сравнению с немецкой маркой, что они могли позволить себе любую роскошь) и общением с дамами. Ночные гостьи, торопливые и смущенные, дерзкие и вызывающие, которых Оливия теперь часто встречала в гостиничных коридорах, стали для нее новым утренним атрибутом. Сегодня она тоже заметила нескольких таких посетительниц, торопящихся к выходу из «Ритца», и вежливо поздоровалась с ними, потому что не считала себя вправе кого-либо осуждать.

Воспоминания о прошлой ночи наполняли ее теплом. Фабрис согласился оставить свою антигитлеровскую деятельность и найти настоящую работу! У нее снова появилась уверенность в завтрашнем дне. Да, время сейчас непростое, но вдвоем они справятся с любыми трудностями.

Мари-Франс пока ничего не знала. Влюбленные договорились, что Оливия сначала посетит доктора и получит подтверждение, а уж потом они обо всем расскажут матери Фабриса. И вместе отпразднуют счастливое событие.

Отель вовсю готовился к завтраку. В коридорах издерганные официанты катили перед собой поскрипывающие колесами тележки с кофе и пирожными, ругаясь себе под нос, когда сталкивались с персоналом или натыкались на сверкающий ботинок одного из охранников перед номерами особо важных персон.

— Вообще-то, все не так уж плохо, — сказала Мари-Франс Оливии в раздевалке. — Некоторые из гостей привезли собственных денщиков, чтобы те следили за их формой. Меньше работы для нас.

В приоткрытую дверь заглянул месье Озелло.

— Геринг распорядился, чтобы его разбудили в семь тридцать, сообщил он. — Тележку с его завтраком подготовят к семи двадцати пяти. Вы, Оливия, войдете в номер вместе с официантом. И бога ради, не забывайте улыбаться!

Девушка в ответ оскалила зубы в притворной улыбке.

Перед входом в императорский номер стояли четыре охранника. Один из них тщательно обыскал тележку и пожилого официанта, приподнял крышку с каждого блюда и перебрал сложенные газеты, словно всерьез полагая, что между ними могли спрятать кинжал.

Наконец им позволили войти. Официант с трудом вкатил тележку в полутемный номер, старательно объезжая разбросанный повсюду багаж, а Оливия принялась распахивать шторы. Из всех спален, которыми располагал этот номер, Геринг выбрал именно спальню Марии-Антуанетты. Когда девушка раздвинула шторы на окне, выходящем на Вандомскую площадь, рейхсмаршал сел в постели. Огромная фигура в шелковой пижаме цвета мальвы странно смотрелась на изящной дамской кровати. Похоже, Геринг давно не спал: пунцовые щеки были выбриты и припудрены, а светлые глаза сияли.

— Немедленно уберите отсюда этого старого обормота. — Он указал толстым пальцем на официанта, а когда тот поспешно ретировался, продолжил: — Мне больше нравится проводить утро с женщинами. С мужчинами я достаточно общаюсь и днем. Итак, что ты принесла мне, моя дорогая? — жадно осведомился он.

Оливия подкатила тележку к кровати.

— Вот кофе, сладкие и пряные рулеты, пирожные, ветчина, колбаски, паштет, круассаны, сыры, консервированные и свежие фрукты…

— Прекрасно, прекрасно. — Он перекатился на бок, отчего пружины кровати жалобно скрипнули, и принялся расставлять тарелки с угощениями вокруг себя прямо поверх покрывала с