Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

Она прикладывает ко лбу кончики пальцев. Что происходит внутри моей головы? Почему я такая, какая есть?

В книге кое-что и о горах написано. Там говорится, что многих, возможно, пугает мысль о том, что мы состоим в родстве с примитивными и жестокими животными, так же как человека приводит в трепет вид огромной горы, хотя она может быть сложена из мягкого песчаника или известняка со дна древних озер. Ингеборг ведет пальцем вдоль строк: «Наше благоговение перед человеком не станет меньше от осознания того, что человек в том, что касается его естества, — одно со зверями. Однако он единственный владеет фантастическим даром интеллекта и разумной речи. Во всех областях своего существования человек разумный постепенно собрал и обобщил опыт, который был бы практически утрачен с концом жизни отдельного индивида, не будь у него этого дара. И теперь он стоит, выпрямившись, на горной вершине, оставив далеко позади других созданий, пройдя путь развития от примитивной животной природы к разумному существованию, и повсюду сияет лучами вечного источника истины».

Слова из книги, слишком мудреные, ускользают от Ингеборг, как солнечные лучи. Она чувствует сосущее ощущение пустоты, будто стоит на краю высокой башни, наклоняясь над бездной. Она думает о нем и тут понимает, чего еще не было ни в одной из этих книг. Ее самой. Женщины. Там, на вершине горы, стоит мужчина. Женщина не участвует в эволюции. Она просто то, чего там нет. Как камень, не превратившийся в гору.

22

У театральной сцены, но не в Китайском городке, а в другой части Тиволи, несут стражу жабы и драконы, пьющие из водосточных труб. Сань на мгновение останавливается. Он с трудом читает: «С народом самая радость». Это написано над бордово-красным занавесом по-китайски, вернее, на чем-то вроде китайского, потому что иероглифы переданы в зеркальном отражении. Все сейчас в каком-то смысле перевернуто: охранник, принимавший привезенные товары, оставил ворота открытыми и теперь Сань в компании троих китайцев направляется в город.

Они пересекают площадь, на которой полным ходом идет строительство. Повсюду штабеля черепицы и кирпичей, с лесов свисает мешковина, чуть в стороне — сарайчики рабочих. Сань, замыкающий группку, оглядывается и видит хвостик из детей за ними.

«Это верно для всех нас, — миролюбиво думает он. — В конце концов любопытство всегда побеждает страх».

Он провожает взглядом рабочих, балансирующих с цинковыми ведрами на лесах, высоко над их головами. В Кантоне леса делают из бамбука, а рабочие босы. Тут — нет. К тому же у них никто не стал бы строить здание вот так, да еще из красных кирпичей.

Китайцы заглядывают в широкий ящик, полный темносерой каши строительного раствора. Еще один такой же ящик покачивается в воздухе на скрипящей платформе между вторым и третьим этажом. Когда красноватое облачко мелкой каменной пыли развеивается, несколько рабочих свешиваются с лесов, разглядывая Саня и остальных. Целая бригада рабочих внизу, на земле, выпрямляется. Некоторые снимают кепки и чешут затылки.

Сань все еще идет последним, когда они, сопровождаемые кричащими детьми, сворачивают на узкую улочку, куда косо падает солнечный свет. То и дело какой-нибудь мальчишка посмелее отрывается от стайки, подбегает к Саню, касается кончиками пальцев рукава его халата и тут же исчезает в хвосте.

— Может, нам стоило спрятать косички под одежду? — говорит Лянь.

Его глаза мечутся над выступающими смуглыми скулами, рот открыт. Сань успокаивающе кладет руку ему на плечо.

— Ты не то, что они видят, — говорит он. — И тебе не нужно это объяснять. Носи косичку на виду.

У Саня горячо щекочет под волосами на шее. Сердце бьется все сильнее, чем дальше они отходят от Тиволи.

Их внимание привлекают три дамы за стеклом, и все четверо останавливаются. Сань отступает на шаг назад и разбирает буквы, идущие слева направо на длинной вывеске, черные на желтом: Magasin du Nord. На манекенах в витрине длинные приталенные платья. Лента на поясе того же цвета, что и оторочка выреза под овальными головами. У манекенов румяные щеки, маленькие острые носы и вишневые рты. Ценники в виде конвертиков пришпилены булавками у талии. Ног не видно, руки двух витринных дам скрыты рукавами, тогда как у третьей выглядывают наружу пальцы, длинные и тонкие. Кончики пальцев на каждой руке соприкасаются, словно дама собирается приподнять платье, чтобы переступить через что-то. Глаза у всех странным образом целомудренно отведены в сторону и одновременно назойливы, пристальны.

— Давайте зайдем, — предлагает Чэнь Чжао, поэт и самый старший из них.

— Может, не надо? — отзывается Лянь.

— Мы должны поступать в согласии, — говорит Лэй Сюй, цирюльник; лицо у него плоское и дружелюбное.

— Хорошо, зайдем, — решает Сань.

Они вступают в «Магазин дю Нор» к большому восторгу детей, хоть те и не идут за ними — остаются на улице и плотно прижимают носы к витрине.

Сань запрокидывает голову. Высокий, как в храме, потолок поддерживают стройные каменные колонны. С потолка, украшенного блестящей стеклянной мозаикой, свисают длинные бежевые драпировки. На полу стоят стеклянные шкафы-витрины и пальмы; повсюду женщины и одежда. Четверо китайцев расхаживают по залу и щупают ткани, пока женщины шепчутся и хихикают на расстоянии.

Они начинают подниматься по широкой центральной лестнице, когда Чэнь Чжао замечает лифт. Очевидно, его поднимает тяжелая стальная конструкция под потолком с большим колесом, кабелями и тросами. Лифт похож на миниатюрное купе поезда с лакированными панелями и двумя окнами с каждой стороны. В нем как раз хватает места для четверых.

Когда лифт трогается, Сань чувствует толчок. Все четверо хватаются за перила. Саню хочется рассказать остальным, особенно Ляню, почему он пошел с ними. И все же он держит рот на замке, глядя, как женщины и пальмы уменьшаются внизу под ним. Что в конце концов должно произойти?

Они поднимаются на лифте вверх и спускаются вниз, потом снова поднимаются. Сань наблюдает во второй раз, как люди становятся меньше. Он видит, что несколько детей прошмыгнули в магазин. Наверняка они думают, будто китайцев вытаскивают из земли в маленьких ящиках — прямо с противоположного конца земного шара. Главным образом ради публики китайцы поднимаются на лифте в третий раз. Но тут появляется мужчина, вероятно, управляющий, вызванный, чтобы положить конец веселью. Он выгоняет детей на улицу, и в зале воцаряется неразбериха. Сань думает, что настал момент, которого он ждал.

Он знает, что не может исчезнуть незамеченным. Слышит, как Лянь окликает его, но не оборачивается. Держит голову высоко и выскальзывает из двери, заворачивает за угол, идет дальше не оглядываясь