Пограничник - Павел Владимирович Селуков

– Нахуй вот оно здесь? Фёдор, ептыть!

В декабре я понял, чем хорошая книга отличается от плохой. Я попал в одну книгу, провалился в нее – бродил там, стрелял, взбирался на гору, дышал морозным воздухом, грелся у костра, пожирал глазами пончик заката, как вдруг меня по лицу ударили буквы. Я смотрел на плоскую страницу с серым текстом и больше ничего не видел. Я попытался снова проникнуть, но не смог, просто скользил глазами по буквам, будто это была вывеска магазина, а сам магазин закрыт, ничего я в нем не потрогаю, не понюхаю, не надкушу. В хорошей книге нет букв. А в плохой они все равно вылезут и ударят по лицу. С тех пор я стал читать с опаской: вылезут на этой странице? на следующей? И когда буквы не появлялись, я был счастлив.

Я так уже погрузился в книги, что нашел себе соответствующую работу – сторожем на стоянке, которая принадлежала Петру Свиридову. Я работал там с сентября. Отец был сильно обеспокоен моим трудоустройством, постоянно талдычил: когда на работу устроишься, когда на работу устроишься?! Звал к себе в автосервис, я, разумеется, не пошел. Не хотел отца позорить, с точки зрения мужицкой жизни я был везде бесполезен. Вскоре киоск с продавленным креслом, принесенным с помойки, превратился в мой штаб. Я работал сутки через двое, получая за смену тысячу рублей. Вечером я покупал куриные головы и кормил стояночных собак, наградив их кличками: Довлатов, Таргитай, Сонечка и Машенька. Последняя – рыжая сука с добрыми глазами и темпераментным хвостом – была моей любимицей. В сердце сладко замирало, когда я выходил из будки и звал ее: Машенька! Машенька! А еще на стоянку постоянно падал снег. Дёмкин ее не чистил – стоянка была частной территорией. Ее чистили сторожа, вооружившись крепким деревянным скребком и большой лопатой. Мои сменщики не любили снежных дней, а я любил. Тогда я этого не знал, только чувствовал – в гипомании нет занятия лучше, чем чистить скребком огромную стоянку. Я любил зиму. Белый снег, белой древесины лопата, прозрачный воздух, начищенные звезды. Даже куриные головы на снегу казались не жуткими, а частью жизни.

Я был на смене, когда вся моя компания пошла на дискотеку. Я не страдал. Я взял с собой три блюда (это был тот период, когда я думал о книгах, как о еде: первое, второе, булочка с чаем). Я взял: «Американскую трагедию» Драйзера (первое), «Палача» Лимонова (второе) и «Туннель в небе» Хайнлайна (булочка с чаем). Устав от первого, я переходил ко второму, затем к десерту, потом круг повторялся. Сутки мои были разнообразны и глубоки. На дискотеке случилось ЧП. Лёлик Валиуллин, здоровенный парень годом меня младше, прицепился к Гирфану, выделываясь перед подружкой. Вышли один на один. Гирфан сломал ему нос первым же ударом. Для «Радуги» заурядное происшествие, но не для Гирфана. Мать Лёлика в надежде стребовать с Гирфана деньги в досудебном порядке заставила сына написать заявление и зафиксировать побои. Денег у Гирфана не было, речь шла о многих тысячах. Милиционеры, вникнув в заявление, возрадовались. Гирфан был ранее судим. А если ты был судим ранее, посадить тебя во второй раз намного проще. В феврале Гирфан попросил меня стать его свидетелем защиты. Надо было сказать под присягой, что Лёлик напал на Гирфана, а тот просто защищался. Проблема была в том, что меня не было на дискотеке. И милиция точно догадается посмотреть стояночный журнал. Пришлось идти к Петру Свиридову. Тот дал добро. Тогда я вызвал сменщика, и мы целиком переписали журнал, чтобы смена, пришедшаяся на драку, отошла сменщику и журнал был заполнен его почерком, а моим почерком была заполнена его смена, предыдущая. Потом мы с Гирфаном пошли к «Радуге», и он показал мне пошагово, как развивались события: как шли, кто где стоял, кто как бил, сколько людей было вокруг, во что одеты. Я нарисовал в блокноте схему и все записал. Вскоре меня вызвали на допрос, передав повестку через участковую. Тамара была своей в доску. Бумага и Свиридов часто подносили ей букеты и коньяки, иногда Тамара плясала в «Хуторке» и даже пела. Крашеная блондинка, полноватая, с круглым мягким лицом, она была одинока, и те мелкие услуги, которые она оказывала местным ворам и бандитам, она оказывала не ради подношений, не настолько они были велики, просто ей нравилось быть частью хоть какого-то мира, быть нужной. А может, это профдеформация. Милиционерам есть о чем поговорить с коллегами. Или с преступниками. Но если оперативники работают группой, то участковые сами по себе, коллег вокруг нет, а поговорить хочется.

Допрашивала меня на Подлесной молодая следовательница, очень красивая брюнетка с аристократическими чертами и такими большими и влажными глазами, что казалось, из них вот-вот выплеснется синева. Едва меня ввели, она распустила волосы, и те накрыли ее плечи. Она не знала, что я закован в броню безответной любви. Но получилось красиво.

– Когда вы пришли в клуб «Радуга»?

– Около семи.

– Что вы делали, когда пришли?

– Водки выпил в туалете.

– С кем?

– С Денисом Свиридовым и Николаем Поздеевым.

Следовательница посмотрела на меня с улыбкой:

– Вы его так и называете – Николай?

Я заерзал:

– Я его «Зуб» называю, не буду же я его тут так называть?

– Сколько вы пробыли в туалете?

– Не знаю. Минут пятнадцать.

– О чем говорили?

(Это мы учли.)

– Помните, «Спартак» «Реал» обыграл два – один? Вот, вспоминали.

– Отличный матч! Цымбаларь со штрафного.

– Титов в девятку!

– Робсон весь в снегу, Хиддинк на бровке!

– А главное, реально ведь выиграли, не отскочили! У меня отец…

– Какой рукой Гирфанов ударил Валиуллина?

Я чуть не попался. Гирфан был правшой, но бил левой, боялся повредить правую, он ей делал татуировки.

– По-моему, левой.

– Куда вы пошли после туалета?

– На танцпол.

– Что делали там?

– Девчонок высматривал.

– Каких?

– Красивых.

– А как же Кира?

Я уставился.

– При чем тут Кира?

– Ну как. Дрались за нее, руку изувечили. Не получилось?

Участие в ее голосе было таким теплым, что я чуть не рассказал ей про Машу.

– Мы друзья с Кирой.

– Видели ее на дискотеке? Альбину? Тасю, Форточку?

– Нет. Они позже пришли, я уже ушел.

– Откуда вы знаете?

– С Кирой гуляли потом, в разговоре мелькнуло.

– Когда гуляли?

– Да я не помню. Через пару дней после дискотеки.

– Где?

– Просто по улице.

– Во сколько?

– Да я не помню. Днем.

– О чем говорили?

– Да просто, там… Это личное. Я не обязан рассказывать!

– Ради бога. Вы на танцполе, что дальше?

– Душно там. Пошел на улицу покурить. Слева встал от «Радуги». Смотрю, Гирфанов идет с Валиуллиным, подруга валиуллинская, еще кто-то. Встали от меня метрах в пяти. Валиуллин на Гирфанова накинулся, в живот ударил, пнул, Гирфанов отмахнулся, по носу Валиуллину попал…

– Валиуллин был к вам лицом?

– Боком. Оба.

– Продолжайте.

– А чё продолжать? Валиуллин нос зажал и ушел с подругой, угрозы выкрикивал еще в адрес Гирфанова. А Гирфанов в клуб вернулся. А я еще покурил и домой пошел, нафиг мне эти «волосы».

Следовательница посмотрела на меня в упор:

– А эти «волосы» тебе зачем?

– Какие?

– Ты думаешь, я не знаю, что ты гуляешь в одной компании с Гирфановым? Как и Свиридов с Поздеевым? Они, кстати, единственные, кто помнят тебя в тот вечер в «Радуге». Потому что там тебя не было. Ты работал на стоянке у Свирида. Ты умный парень, догадался переписать журнал, но ведь новый журнал от старого я отличу. Тебе этот Гирфан зачем? Отбудет два года, наколки побьет, а тебе воткнут лжесвидетельство и штраф тысяч сто. Кто его будет платить? Гирфан? Нет! Твои мама с папой. Включи голову, Паша. Давай так. Пишешь – в клубе не был, следствию помочь не могу, ставишь подпись и свободен. Не препятствуй правосудию.

Ее переход с чистой речи на блатную должен был меня обескуражить. Вместо этого, будто попав в родную стихию, я мобилизовался.

– Вы не имеете к правосудию никакого отношения. Валиуллин весь вечер цеплял Гирфанова, за что получил по морде. А вы хотите закрыть его в зону, лишить свободы, чтобы срубить