Пограничник - Павел Владимирович Селуков

Следовательница выслушала мою речь, улыбнулась и сказала:

– Дурачок. Семнадцатого в три. Не опаздывай.

– Могу идти?

– Иди.

В этот кабинет я возвращался еще четыре раза. Сначала я не понимал, зачем они так ко мне прицепились, а потом понял. Они хотели, чтобы на суде не было свидетелей защиты. Чтобы судебное заседание стало одноворотным даже по форме. Я знал, что Гирфан попросил стать свидетелями защиты еще двух человек – Славу Новикова и Мишу Уткина. Они учились в школе годом старше меня. На Подлесной я их не видел, может, их допрашивали в другие дни. Разговор со следовательницей (так и хочется написать «следачкой») меня раззадорил. Я быстро напридумывал, что терплю ради всемирной справедливости, а дело Гирфана как бы ее символ.

Единственный способ не допустить свидетеля защиты в суд – вынудить его отказаться от своих показаний. Или убедить просто не приходить в суд, но к юриспруденции это уже отношения не имеет. Уткин и Новиков в суд не пришли. Я, разумеется, пришел. Это был просторный Дзержинский районный суд. Зал был полон: Валиуллин, его мать, друзья, подруга, одноклассники, родственники заполонили скамьи. Только отца Валиуллина не было – Баула. Он слыл прибандиченным мужчиной и, думаю, имел свое критическое мнение по поводу действий жены и сына. Для меня до сих пор загадка, как он это всё допустил? Интересно, бывают прибандиченные подкаблучники?

Гирфанов сидел на скамье подсудимых с матерью. Я – за ним. Мы были справа от прохода. Слева теснились валиуллинские. На амвоне восседал судья, мужчина лет пятидесяти. Справа обдавал синевой прокурор. За двумя соседними столиками шуршали бумажками адвокаты Валиуллина и Гирфанова. Семь свидетелей обвинения, сменяя друг друга, подробно изложили суду преступление Гирфанова. Они всё зеркально перевернули. По их словам, это Гирфанов весь вечер цеплял Валиуллина, потом увел его на улицу и сломал нос. Я смотрел на судью и видел – ему не нужна справедливость, ему нужен приговор. Если свидетелей обвинения почти не допрашивали, пытался только адвокат Гирфанова, то на мой допрос ушло сорок минут. Прокурор, адвокат, судья. Потом они спелись и стали допрашивать перекрестно, превратившись в суперкоманду правосудия. Я талдычил уже заученные фразы, но в конце попытался толкнуть речь, воззвать к сердцам, но сердец не было, меня тут же заткнули. Над вынесением приговора судья думал десять минут, удалившись в свою комнату. Наверное, пил чай. Марата Гирфанова приговорили к двум годам в колонии строгого режима, а мои показания сочли заведомо ложными. Почему меня не посадили или хотя бы не оштрафовали, я до сих пор не понимаю. Почему-то хочется думать, что мне помогла та следовательница. После суда, где бы я ни встретил Валиуллина, я подходил к нему и говорил, что он ничтожество. Через год Валиуллину это надоест. Ненависть ко мне пересилит страх. Я зайду в «Хуторок» выпить пива, а там будут Валиуллин, его старший брат Валера и еще человек пять их друзей. Завидев меня, Валиуллин предложит выйти. Мы выйдем. Завяжется драка. Тогда я весил килограммов семьдесят, а Валиуллин – под сотню. Однако мне удастся попасть ему в подбородок. Валиуллин упадет, я сяду сверху, чтобы добить двумя руками, но не замечу, как на меня бежит его брат. Он ударит меня носком ботинка точно в нос. Удар будет настолько сильным, что я потеряю сознание, а когда очнусь, Валиуллин уже будет сидеть на мне, вбивая мою голову в снег огромными кулаками. Я снова отключусь, а когда смогу выползти из-под него, из меня посыплется рвота. Сильнейшее сотрясение мозга лишит меня координации, я буду идти и падать, ничего не понимая. Валиуллин и его брат станут догонять меня и запинывать. Я снова буду вставать и брести прочь, но они снова будут догонять, валить и запинывать. Голова превратиться в сплошной синяк. Не пройдя и тридцати шагов, я впаду в решительное беспамятство и очнусь уже в больнице на Братьев Игнатовых с капельницей в вене.

Первыми меня навестят мама с сестрой. Я скажу им, что на меня напали хулиганы, хотели снять дубленку. На следующий день приедет Олег Воронцов. Я изложу ему действительный ход событий. Олег скажет:

– Пизда им.

Я предупрежу:

– Он мусорской, Гирфана закрыл.

Олег задумается:

– К тебе менты приходили?

– Нет еще.

Милиция всегда приходит, если характер увечий криминальный.

– Напиши на него заяву. Алаверды за Гирфана.

В этом была логика, но…

– Я не смогу. Нельзя лишать человека свободы. Даже такого.

– И как с ним быть?

– Никак.

– Простишь?

– А что ты предлагаешь? Сесть за него? Его посадить? Было, и проехали.

Милиционеру я сказал, что упал. Тот покивал и ушел. После больницы я думал надеть маску, встретить Валиуллина в подъезде и забить, как свинью. Но эти мысли, возникающие картинки не вызывали во мне удовлетворения. Как-то мы встретились с ним в магазине, и я предложил ему выйти один на один. Валиуллин весь побелел и полез за прилавок, лопоча: отстань от меня, чего тебе надо, это брат виноват, отпусти! Я держал его за рукав куртки. Но после слов о брате отпустил. Стоит ли удивляться, что он сдал Гирфана, если он готов сдать брата, лишь бы избежать драки. Пролежав две недели в больнице с книгами, я понял, что именно так и хочу жить. Работать на стоянке, читать, думать, грести снег. Я отдалился от друзей и девчонок, Кира стала встречаться с хоккеистом.

Покойной пенсионерской жизнью я прожил до двадцати одного года. Не хватало денег, отец гнал меня на завод, но я упорно читал книги на стоянке. Однажды, это было весной, помню, не работал лифт, я спускался по лестнице пешком и увидел, что в почтовом ящике что-то белеет. Это было письмо из «Балтийского банка», клиентом которого я был, получая стипендию в училище на эту карточку. В письме говорилось, что мне заранее одобрен кредит в размере двадцати тысяч и для его получения нужен только паспорт. Я тосковал по деньгам, по той безрассудной свободе, которой можно достичь с их помощью. Отказавшись от криминала, я постоянно маялся безденежьем. При этом я не думал вернуться, организовать дело. Книги что-то сделали со мной, криминальная жизнь стала казаться банальной и оттого неинтересной. По инерции я продолжу придумывать преступления, лишь через десятилетие поняв, что я придумывал рассказы.

Письмо меня заинтересовало. Тогда я не воспринимал кредит как чужие деньги, которые придется вернуть. Я воспринимал эти деньги как свои. Относился к ним не экономически, а физически. Коллекторы меня не пугали. Я поднялся за паспортом, вышел из подъезда, на лавке сидел Владик Толстый. Раньше я никогда не брал кредитов, волновался, поэтому позвал Толстого для моральной поддержки.

«Балтийский банк» находился в сквере возле СИЗО. Тогда мне не казалось это символичным, а теперь кажется. Меня обслужили за двадцать минут. Паспорт, анкета, договор, подпись, касса, деньги. На воздух мы с Толстым вышли слегка оглушенными. Не верилось, что эти люди просто так отдали нам деньги. Отойдя на лавку, мы сели, я достал деньги и пересчитал. Толстый посмотрел пятитысячную купюру на свет и сказал:

– Водные знаки. Настоящая.

Я забрал купюру.

– Водяные. Конечно, настоящая. Это же банк.

Вскочив, мы побежали с Толстым по городу, выискивая место, где сможем достойно потратить такой легкий куш. Проходя мимо кинотеатра «Октябрь», Толстый заметил вывеску с торца – «911».

– Паха, это чё?

– Не знаю. Пошли зайдем.

Зашли мы в стриптиз-клуб. На входе был охранник в черном костюме. Он взял с нас по триста рублей и проводил в дальний зал. Повсюду ходили сексуальные полуголые девушки с коктейлями. Старый мужик лет шестидесяти обжимался на диване с молоденькой стриптизершей. На маленькой сцене, обхватив шест ногами, вращалась сочная блондинка. Полумрак, подсвеченный огоньками, делал заведение похожим на казино. Мы с Толстым сели за ближайший к сцене столик и с перепугу заказали бутылку водки, сок, два пива и мясной нарезки. Едва мы выпили, на столик со сцены