Четыре года до рассвета - Алексей Михайлович Поликовский

Штаб округа был недалеко; снизу она позвонила через добавочный и попросила полковника Авраменко выйти к жене. Но вышел не Коля, а полковник Мансуров, они были знакомы, вместе с ним и его женой Аллой встречали Новый год в Доме офицеров. Он был старше Коли, за сорок лет, высокий и грузный, лицо его всегда было серьёзным, даже когда все вокруг смеялись. Когда она увидела его, медленно спускающегося по широкой лестнице с ковровой дорожкой, у неё заныло сердце; ничего определённого, это день был такой, день начала войны.

– А что Коля? – спросила она. – Не смог выйти?

– Николай улетел, – сказал полковник Мансуров. – Приказ командующего.

– Куда улетел? – с наивностью ребёнка, не понимающего, о чём можно спрашивать, а о чём нельзя, спросила она.

Они стояли напротив друг друга – большой, грузный полковник в тёмно-зелёной полевой форме, перетянутый ремнями, и тоненькая женщина, почти девочка, в белом кокетливом беретике.

Он помолчал.

– Маша, вы же знаете, война… Делегатом, на фронт.

– Но он же вернётся?

Он опять помолчал.

– Конечно. Он нужен в штабе, Коля очень ценный работник. Просто… сейчас такое время… такой день… столько событий происходит… я не могу вам всего сказать, вы понимаете.

– Я понимаю, – покорно сказала она.

Она вернулась домой, отперла дверь и вошла в тёмную комнату. Привычным движением нашла на стене выключатель, зажгла свет и каким-то новым взглядом обвела комнату.

Всё было как всегда, как обычно. Она подошла к письменному столу. У Коли всегда на столе идеальный порядок. Лежал том Клаузевица в серой обложке, с многочисленными закладками – он рвал листы бумаги и делал из них закладки, – лежала книга его любимого автора Иссерсона, рядком выстроились карандаши, чёрные, красные, синие, все отлично наточенные, Коля не терпел плохо наточенных карандашей, на углу стола стопка школьных контурных карт, чистых, на будущее.

Забыв снять беретик, она села у круглого обеденного стола под коричневой скатертью и сидела так долго.

17

Иногда Курносов останавливался и поднимал планшет. В планшете, под бархоткой, у него была карта, на ней он видел Кобрин, деревню Именины, Именинский аэродром, за ним лес, ручей и дальше кружок с надписью «УР–12», такой же кружок показывал ему на своей большой штабной карте генерал Павлов. И он шёл по лесу в ту сторону, ориентируясь на солнце, которое неподвижным жарким диском висело в верхушках деревьев. Ему хотелось пить.

Лес постепенно редел, потом за деревьями засветлело, и он понял, что там дорога. Осторожно, стараясь держаться поближе к стволам деревьев, он пошёл туда. Это был просёлок, хорошо укатанный колёсами машин. Курносов, пригибаясь, перебежал с болтающимся и бьющим по ногам планшетом к кустам и лёг за ними. Он слышал голоса. Приподнял нижнюю ветку и из-под неё смотрел вправо, оттуда двигались люди. Было их человек пятнадцать или двадцать, первым шёл большой представительный мужчина в пиджаке на голое тело и в белых туфлях. За ним другие, кто в чём – один в вышиванке и соломенной шляпе, другой во френче и сапогах, третий с кожаным портфелем в руке, а позади всех ковыляла полная женщина с бледным лицом и ввалившимися глазами, близкая к обмороку; среди них возвышался милиционер в белом форменном кителе, перетянутом портупеей и ремнём, в сапогах и с кобурой на боку. За ним ещё какие-то полуголые. Курносов вышел из-за кустов и пошёл им навстречу.

– Стой! – крикнул милиционер. – Кто такой? Доложи!

– Свой, – крикнул Курносов. – Лейтенант Курносов, авиаотряд штаба округа. А вы кто?

– Где ж твой самолёт, лейтенант? – недоверчиво спросил милиционер. Он был высокий, долговязый, с маленьким, не подходившим к его длинному телу детским лицом. На макушке у него была фуражка.

– Мы работники обкома партии, временно уходим из Бреста. Я первый секретарь обкома Тупицын, – объяснил представительный мужчина в пиджаке на голое тело; на ногах у него не было носков, а в разбитых и замызганных туфлях не было шнурков. Утром он, в своей квартире в здании обкома выброшенный из постели первыми взрывами, не помня себя, бегал по коридорам и кабинетам босиком и изрезал ноги осколками стекла, усыпавшими пол; милиционер, не покинувший свой пост в опустевшем обкоме, принёс ему чужие туфли, найденные в каптёрке. – А ты тут что делаешь, лейтенант? Что с тобой случилось?

– Направляюсь в УР–12 по приказу командующего округом генерала Павлова. Самолёт потерян. На Именинском аэродроме немцы.

Они обступили его. Среди них было несколько молодых парней в нижнем белье, в майках и подштанниках. И в кирзовых сапогах.

– Немцы в Именинах?

– На аэродроме – точно.

– И в Кобрине немцы? – Голос Тупицына странно дрогнул. Утром он посадил жену и двоих сыновей в обкомовский ЗИС и отправил их с шофёром Яшей в Кобрин. В спешке он только и успел, что завернуть сыновей в одеяло и сунуть в карман пальто жены её часики. Теперь его мучила ужасная мысль, что он отправил их на смерть и больше никогда их не увидит.

– Не знаю.

Все замолчали.

– Вы кто, ребята? – спросил Курносов парней, когда все они медленным размеренным шагом тронулись дальше по просёлочной дороге, вьющейся через безмятежный летний лес. – Откуда?

– Мы из 6-й стрелковой дивизии, – ответил один из них. – Идём в Жабинку.

– Там вроде сборный пункт, – сказал другой.

Курносов шёл с группой секретаря обкома Тупицына до поворота на Жабинку. Они решили идти туда, уверенные, что найдут там вышедшие из Бреста штабы, дивизии, технику. Солдаты в исподнем говорили, что слышали от офицеров, что туда выходят из крепости две стрелковые дивизии и туда же идёт 22-я танковая, которая заняла все дороги и мост, так что никому не пройти, нужно идти в обход; в этот момент в их казарму попал снаряд, рухнула крыша, вылетели окна, казарма наполнилась белым горьким дымом и началась паника.

– Я слетел с четвёртого яруса, – сказал низкорослый солдат с широким плоским лицом и глазами-щёлочками. – Упал на пол, спину отшиб.

В казарме у них были нары в четыре яруса, нары подламывались и рушились с треском, люди падали с них, вскакивали, бегали и кричали в дыму.

– Выбежали на улицу, с того берега стреляют по нам, – сказал другой. – Всё горит. Тушить нечем, водопровод отключили на неделе, меняли трубы. Снова забежали в казарму, лежим на полу. Пришёл Зубачёв, капитан по хозчасти, сказал вставать, будем держаться до подхода главных сил.

– Мы только в семь утра вырвались, – сказал первый. – Бежали толпой, я бегу, вокруг меня люди падают… Я в канал, переплыл.

Широкое его лицо ничего не выражало, так же как маленькие глаза, но в голосе была растерянность и жалость к себе.