Зимняя почта - Саша Степанова
Лето едва подбирается к середине, а Лола измотана — людьми вокруг, яркостью красок, шумом голосов и вечной, неизбывной жарой. Она делается тихой и блеклой, тенью прежней себя, и мама, как всегда бдительная и как всегда делающая неверные выводы, грозит врачами. Лола равнодушно качает головой и, сидя у окна на сундуке, ведет по стеклу пальцем. Но стекло горячее от солнца, прикасаться к нему тяжело. Лола вздыхает и оглядывает комнату, которую, поддавшись переменам в настроении дочери, мама обновила: персиковые шторы, розовые подушки на кровати, обои в цветочек. На столе ваза с живыми герберами — оранжевой, красной, желтой, — и Лола закрывает глаза, заслоняет их ладонями: все слишком яркое, ей больно смотреть, ей хочется кричать. Факел на шее тяжелеет, гнет к земле, нагревается, жжет кожу.
Оставшиеся декады жары минуют тяжело, но неумолимо, и, докатившись до пика, лето будто сдается, переваливаясь, ковыляет с горки вниз. Стихает смех вчерашних подружек, стихает интерес вчерашних кавалеров. Лола, держащая окна зашторенными, чтобы уберечься от мучительных солнечных лучей, отодвигает тяжелую ткань, вглядывается в улицу, трогает осторожными пальцами раскаленное стекло — уже и не раскаленное даже, а просто теплое. Сердце подскакивает к горлу, она распахивает тяжелые деревянные рамы, впуская в комнату воздух — все еще излишне, по-летнему цветистый и густой, но уже с нотками осенней свежести. Лола вдыхает снова и снова, пока не начинает кружиться голова, пытается уловить этот мотив осени, который то появляется, то ускользает, просачивается сквозь пальцы, и внезапный порыв роняет ей почти в руки желтый скрученный лист. Лола улыбается, стирает со щеки каплю — не слез, но начавшегося дождя.
5
Обычно Лола не замечает осень, та для нее лишь обещание зимы, но в этом году все иначе.
Лола уходит из дома, подолгу гуляет, закинув голову, смотрит в низкое, тучное небо, которое, отражаясь в ее глазах, делает их серыми. Кутается в плащ, повыше натягивает шарф — и дышит, глубоко и жадно, ловя в воздухе ледяные нити. А еще думает, много и долго думает, и за эти декады взрослеет, кажется, больше, чем за весь предыдущий год. Весной жгла обида, лето высушило до дна, но сейчас будто животворный ручеек бежит по коже, и Лола разрешает себе взглянуть в лицо осколку льда, засевшему в груди с прошлой Долгой Ночи. Под сердцем ноет, горло сводит, и Лола смахивает со щеки каплю не дождя, но слез.
Зима застает ее на улице — впервые за эти годы. Обычно она приходит ночью, разрывая чуткий сон Лолы, стучится в окно первыми нежными снежинками, но в этот раз она врывается снежной взвесью, окатившей Лолу с головы до ног. Лола задыхается от порыва ледяного ветра, пронизывающего ее всю, насквозь, и с первым вдохом чувствует, как где-то в груди расцветает черный бутон. День темнеет, небо раскидывается над городом черным бархатом, улицы вздрагивают робкими редкими огнями — город не готов к зиме, но она пришла, топнула, заявила свои права на мир. И Лолу.
Лола кружится на месте, пугая прохожих — плащ распахнулся, шарф стелется по ветру, волосы укрыла снежная корона. В груди тает боль, нарастает ликование. Она смеется, открывается ветру и стуже, раскидывает руки, умывается в хлопьях снега. Укрывший дорогу лед серебрится, расстилается под ногами ковром драгоценных камней. Лола ищет взглядом погасшие огни города, знакомые силуэты, хоть и понимает, что еще рано. Между обидой и радостью она выбирает радость и, прикрыв глаза, мысленно отсчитывает декаду до Долгой Ночи. И заледеневший от ветра факел на груди снова легкий и пустой, серебристый от инея.
Дни проносятся быстро, мимолетные, легкие и пустые — смятые листы неинтересной книги. Лола ждет ночи, жадно вглядывается в темноту за окном, смотрит в календарь, беззвучно шепчет, проверяя числа. Родители добродушно улыбаются: взрослая уже совсем, а ждет праздника, как ребенок! Лола смеется, отшучивается, спрашивает про подарки — и ждет, ждет, ждет.
Когда она расставляет свечи на столе, руки ее немного дрожат, и мама, поймав падающую свечу и коснувшись ее пальцев, охает: «Совсем ледяные!» Лола отмахивается, показательно дует на руки. Голубые глаза искрятся задором и радостью.
И когда минует долгий ужин в семейном кругу и папа откладывает газету, а мама возносит Матери вечернюю молитву, когда дом замирает и затихает, погружаясь в сон, Лола неслышно меряет шагами свою комнату, то и дело вскидывая глаза на окно — когда же погаснут огни, когда улицу зальют чернила?
Ожидание мучительно, Лола заламывает руки и смотрит на часы, чей циферблат в ночной темноте виден лишь бликом от лунного света. Ночь раскатывается по городу, глубокая, полная, щедрая, и Лола не выдерживает: бежит вниз по старой лестнице с теплыми деревянными ступенями, вылетает в коридор, замирает на мгновение с неудержимо бьющимся сердцем — и распахивает дверь.
Ее окутывает метель, тысячи снежинок обнимают за плечи, ветер тянет за руки наружу, и Лола отдается им, покоряется. Переступает порог, опускает ноги в пушистый рыхлый снег и, когда поднимает взгляд от белого ковра, укрывшего землю, видит в стороне от дома коней, и сани, и Тень.
Она смеется, и чувствует, как напряжение отпускает плечи, как распускается тугой узел волнения внутри, и идет навстречу легко и свободно. Тень отталкивается от саней, делает несколько шагов вперед, как будто чуть более смущенный, чем обычно, — где только былая уверенность и насмешливость? — но Лола улыбается и раскидывает руки, обнимая уже не его, а коней. Зарывается лицом в бархатные шкуры, гладит ладонями трепетные ноздри, мешая свои волосы с их гривами, и выдыхает «Я скучала» — всем троим.
На этот раз она опирается на руку Тени, запрыгивая в сани, — перемирие между ними сладкое, но робкое, зыбкое, и каждому хочется укрепить его. Тень болтает без умолку, исподволь косясь на Лолу, а она чаще обычного смеется его шуткам и больше обычного рассказывает о прошедшем годе. О подружках, с которыми так и не смогла найти ничего общего, о парнях, кажущихся ей блеклыми мотыльками-однодневками, летящими на подложный летний свет. О своей жизни без зимы — и без него.
Тень слушает,
