У смерти шесть причин - Саша Мельцер
Комната замерла без своего владельца. Она все так же дышит им, здесь чувствуется его запах, ощущается его присутствие. Мне кажется, что я просто заехал в гости и он сейчас придет, посмеется над моей бессонницей и предложит сыграть пару раундов в «Мортал Комбат». Но стоит тишина. Я снова переворачиваюсь под скрип кровати и гляжу на экран смартфона – почти шесть утра. С трудом заставляю себя закрыть глаза, натягиваю одеяло на уши, чтобы не слышать шорохов и шепотков, которые подбрасывает воображение. Я боюсь, что он появится снова. Боюсь, что он таится в недрах комнаты, сидит в шкафу или прячется за шторой, а как только я усну, выскочит и решит меня удушить, накрыв подушкой. От таких мыслей дыхание перехватывает, и дальше уснуть не помогают ни приятные прикосновения сатина, ни медитации. С трудом усмиряю сердце – оно мне неподвластно, колотится, как на американских горках, перегоняя кровь все быстрее и быстрее. Почти окутывает жар, и я, вспотев, откидываю одеяло.
Тревожный сон утягивает меня ближе к семи утра.
В десять я просыпаюсь от запаха выпечки, который явно тянется с кухни. Надеваю теплый махровый халат, выданный мне вчера, и шлепаю босыми ногами по мраморному керамограниту с вкраплениями позолоты. С кухни доносится тихое легкое пение. Оно звучит так красиво и переливчато, чем-то напоминает молитву – раньше я никогда не слышал, чтобы Нора пела. Но, может, это не она, а горничная. Я аккуратно спускаюсь по лестнице, придерживая полы халата: он длинноват и тащится за мной по полу, как дурацкий шлейф. Боюсь запнуться и упасть, ноги спросонья плохо слушаются.
Пение становится громче и приятнее, хочется замереть за углом и послушать, лишь бы не сбивать чудесные мотивы. Поет действительно Нора: параллельно она методично выливает немного теста на сухую сковороду и после снимает уже готовые свэле[14]. Сильно пахнет бананом, от аромата просыпается аппетит и урчит желудок.
– Доброе утро. – Она приветливо улыбается. – Садись, почти все готово. Твой друг уже умывается и тоже скоро придет.
Столы и стулья сделаны из светлого дерева и покрыты матовым лаком, мягкие сидушки бежевые, а спинки – удобные. Садясь, я подтягиваю одну ногу к груди и ставлю на колено подбородок. Мне нравится наблюдать за ней, она испытывает ко мне почти материнские чувства, а я словно стыжусь этого и не считаю себя достойным. Выдавливаю улыбку, когда Нора треплет меня по волосам и ставит тарелку со свэле. Моя мама редко готовит что-то такое, чаще мы варим каши или перебиваемся бутербродами. Наша кухня никогда не была такой уютной, в последнее время все чаще она была завалена бумагами и коробками, геологическими инструментами, видеокассетами и дисками, на которых хранились данные. Родители больше увлечены работой, нежели поддержанием домашнего очага.
Здесь же кухня по-родному теплая. Посреди широкого стола тянется узкая ваза с цветами, гарнитур – такой же светлый, как и остальная мебель, – начищен, приятно пахнет завтраком и легкими нотами цитрусового аромадиффузора.
Мадлен тоже выходит в домашнем, умытый, выспавшийся и расслабленный. Свэле исчезают быстро, он их уплетает с творожным сыром, я – с вареньем. Нора ставит перед нами две чашки крепкого кофе с молоком. Этот завтрак – лучший за последнее время, и я проглатываю ароматную выпечку, практически не пережевывая, она такая нежная, что тает во рту.
– Что там произошло? – все-таки спрашивает Мадлен, вытерев салфеткой уголки рта и поднеся кофе к губам. Он делает глоток и продолжает: – Вы наверняка знаете больше, чем нам рассказали.
– Немногим больше, – возражает Нора, присаживаясь в торец, чтобы видеть нас обоих сразу. – На рукавах какой-то его спортивной кофты нашли кровь. Кажется, она принадлежит Юстасу…
На последний словах ее голос дрожит. Я тянусь и приобнимаю ее, пока Мадлен постукивает пальцами по столешнице. Не могу себе представить, что чувствует Нора, вынужденная сообщать нам, друзьям задержанного, что на его одежде кровь ее погибшего сына. Плечи сводит небольшая судорога, но я осторожно разминаю правое, затем – левое, и вот организм перестает так остро реагировать на мысли.
– Извините, – Мадлен тушуется, когда я все-таки обнимаю Нору. – Зря спросил.
– Все в порядке. – Она мягко качает головой. Нора, кажется, законсервировалась в своем горе. Я не уверен в том, что она понимает происходящее вокруг. У нее ненавязчивая, слабая улыбка. Конечно, сейчас она только тень той Норы, которая была прошлым летом, но прежней она вряд ли сможет стать. Я сжимаю ее руку еще раз и отстраняюсь.
Мы доедаем свэле, хотя последние куски с трудом лезут в горло.
– Никогда не ел таких вкусных, – с восторгом говорит Мадлен.
– И это правда, – поддакиваю я. На щеках Норы выступает еле заметный румянец. Она убирает тарелки и велит нам собираться.
Чтобы переодеться, еще раз приходится вернуться в комнату Юстаса. В свете дня она не выглядит такой пугающей, кремовые занавески легко пропускают свет. Переодевшись в свои вещи, я бережно кладу халат на постель. Взгляд невольно скользит по забитым книжным полкам, которые почти ломятся от количества переплетов, и обращаю внимание на самый потертый, а потом беру его полистать. Меня удивляет печать библиотеки «Норне» на первой и двадцатой странице: книжку точно вытащили из академии. Значит, Юстас брал на новогодние каникулы и не успел вернуть.
Перелистываю шуршащие, желтые от старости страницы. Уголок в середине загнут – видимо, тут капитан остановился. Мельком пробегаюсь взглядом по разделу, но не успеваю ничего уловить. Снизу нас зовет певучий голос Норы, и я сую книгу в куртку, чтобы незаметно вынести из дома. Мне не хочется красть, наверняка, если бы я попросил, Нора бы мне разрешила, но вдруг нет? Тем более, технически я не вор – переплет принадлежит библиотеке, а не Юстасу. И я верну его на место, когда прочитаю.
– Ты общаешься с Эскилем, верно? – интересуется Нора, заводя машину. В салоне сразу становится тепло, и, пока прогревается
