На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский
— Садитесь, Тэранго, вот сюда, — указала Зинаида на застеленную ковриком скамью, прибитую наглухо к полу. Стол тоже стоял монолитно и недвижно.
На столе, освещенном потолочной лампой, возникли две алюминиевые миски с гречневой кашей, густо политой аппетитной подливой, вершила кашу тушенка с белоснежными луковыми кольцами. Тэранго следил за мягкими руками Зинаиды: они ловко расставили посуду, открыли банку с солеными огурцами, нарезали колбасу, отдавшую сразу чесночный запах. В заключение на столе появилась открытая бутылка водки. Только теперь Зинаида села напротив Тэранго, положив руки на стол. Крупные руки, не лишенные, однако, женской нежности, с чуть приметными ямочками там, где начинались пальцы с ненавязчивым маникюром светло-розового цвета, Зинаида положила на стол. Поймав себя на мысли, что это руки молодой женщины, Тэранго поднял глаза, в упор посмотрел в лицо Зинаиды, встретив ясный взор спокойных синих глаз. И лицо вот здесь, рядом, в этом приглушенном свете, тоже показалось Тэранго молодым.
— Тебе сколько лет-то, Зинаида? — спросил почему-то Тэранго, особо не озабочиваясь нарушением первого правила каждого мужчины — не спрашивать возраст женщины ни при каких обстоятельствах.
Зинаида восприняла бестактный вопрос совершенно естественно, так, будто ее спросили о погоде.
— Сорок… Но мне все дают больше — фигура годов добавляет. Я всегда была крупнее сверстников, — произнесла она мягко и тяжело вздохнула.
Тэранго бесцеремонно осмотрел ее округлости, взор медленно пополз к шее, потом на лицо. Их глаза встретились.
— Что вы на меня так смотрите? — смутилась Зинаида.
— Да ничего… — произнес Тэранго, понизив голос. Он будто что-то замыслил, будто знал, зачем осматривает так внимательно Зинаиду, но пока не мог точно обозначить такое свое любопытство. — Ты замуж пойдешь? — спросил он вдруг напористо.
Ошарашенная таким бестактным вопросом, женщина вспыхнула лицом, стрельнула острым, враз отяжелевшим взглядом. Уже уста раскрылись, чтобы достойно ответить этому наглому старику, но что-то сдержало ее. Она резко встала, подошла к иллюминатору, с металлическим лязгом скинула оконный запор, потянула на себя круглое окошко. Отрезвляющий свежий ветер дунул в лицо. Она стала торопливо доставать папиросу. Глаза затянулись горькой слезой.
— Ты меня, наверное, неправильно поняла, — поторопился выправить ситуацию Тэранго. — Я не за себя зову. Я уже старый для тебя… Есть у меня сосед в тундре. Ему тоже чуть за сорок. Жена у него умерла давненько уже. Сам детей воспитывает. Никак жену найти не может.
Тихо растворялось навеянное нечаянной неловкостью гостя затянувшееся молчание.
— Хочешь, я ему письмо напишу? — спросил, наконец, Тэранго, стараясь замять вину.
Зинаида молчала, боясь выдать волнение дрожью в голосе. Шумно выдыхая дым в открытый иллюминатор, она покосилась на Тэранго.
— Он вас просил жену искать? — укоризненно и грубовато спросила она, нажимая на «вас».
— Да, он говорил: «Хорошо бы мне жену найти. Может, где приметишь. Путь твой долгий, много людей будешь встречать…»
— А что сам не найдет? Урод, что ли, какой? — безразлично пробасила Зинаида.
— Не-е-е-т… Мужчина он у нас видный, только шибко переборчивый. Приезжали к нему женщины, и он ездил по всей тундре, а вот по себе найти не может.
— Отчего же вы вдруг решили, что я ему понравлюсь? — уже смиреннее спросила Зинаида.
— Я же знаю Аули, он на моих глазах вырос! — воскликнул Тэранго. — Только если тебя жизнь наша кочевая не пугает… — понизив голос, произнес Тэранго.
— Меня теперь ничто напугать не может. Пуганная…
Зинаида выбросила в иллюминатор окурок, села за стол. Молча взяла начатую капитаном бутылку водки, налила себе полный стакан.
— Себе сами наливайте, сколько нужно…
Громко поставила бутылку. Пока Тэранго наливал себе, косо посматривая на стакан, будто вымеряя искомое количество, Зинаида молча выпила залпом до дна, перевернула стакан и сдвинула на край стола.
— А вас это не пугает? — спросила она осипшим голосом, кивнув на перевернутый стакан.
— Нет. Меня тоже испугать трудно. Ты ведь больше не будешь…
— Не буду… Я пью только один раз. Меня подруга научила, староверка. Вместе срок мотали на пятьсот третьей стройке. Они, староверы, так пьют: одну чарку, и все — баста.
Услышав о пятьсот третьей стройке, Тэранго даже поперхнулся, отставил алюминиевую вилку, уставился на собеседницу.
— Что вы на меня так смотрите? Испугала все же? Да, да, тюремка я! — повысила она голос. — И зона в моей биографии есть…
— Нет, меня это не испугало… — равнодушно ответил Тэранго, — просто наши чумы северней этой стройки по этой же реке, по Тазу, стоят. Проходил на обласе мимо. Там сейчас сейсмики обосновались, нефть или газ ищут. Людей на этой стройке, видимо, много намерло. Шибко плохое место. Там нижний мир близко. Я даже ночевать боялся, хоть эти сейсмики предлагали. Наши это место всегда стороной обходят, однако.
— Да уж… Место там действительно недоброе… Не приведи Господи… — и Зинаида быстро осенила себя крестом. — Два года там отмотала. Думала: сдохну, не вынесу… Руки вон от работы ниже колен вытянулись. Пропади она пропадом, эта стройка…
Зинаида достала папиросу. Тэранго стал набивать трубку табаком, подшагивая боком к уже открытому круглому иллюминатору.
— Так я напишу Аули? — решил сменить тему Тэранго, выпуская дым в окошко.
Ему приходилось поднимать вверх круглое лицо, выпячивая нижнюю губу, чтобы дым уходил в темное отверстие. Зинаида же выдувала дым прямо в окошко: губы ее оказались аккурат на уровне иллюминатора.
— Напишите, — выдавила она равнодушно. — Будь что будет. Видно, судьба моя такая: вернуться туда, где схоронен отец… А больше меня никто и нигде не ждет…
Она заплакала, не стесняясь слез. Плакала, не таясь, как можно плакать при родных, близких людях. Тэранго молчал, попыхивая трубкой.
— Я себе еще налью немножко, — только и нашелся что сказать.
— Налейте… Я не буду, — сказала мягко приглушенным слезами голосом. — Вот вы — «напишу, напишу». А что вы знаете обо мне? Может, я убийца какая или воровка…
— Нет, Зинаида, ты добрый и честный человек, — перебил Тэранго.
— Откуда вы-то знаете?! — повысила она раздраженно голос.
— Душа душу видит насквозь. Как бы злой человек ни притворялся добрым, а все равно видно, что душа у него черная.
— Вы, наверное, точно шаман.
— Нет, я не шаман. Я — просто человек. А человек человека видит насквозь. Это мы думаем, что нас не видят. Видят… И я вижу, и ты видишь.
— А как же тогда людей обманывают? Как верят обману?
— Э-э-э… Человек знает, что его обманывают. Душа подсказывает, но он ловится на красивые слова, как рыба на наживку. Человек
