Земля влюбленных - Валерий Николаевич Шелегов
Случилось это далеко от барака. Ни лая собачьего, ни воя не слышно. Я наивно полагал, что Соболюха отлучился к мужикам в бригаду, которые жили в деревянном вагончике на участке, где пилили лес. Иногда пес так и поступал, ходил в гости к ним самостоятельно.
Вагончик у мужиков просторный, с печкой, на салазках из обсадных буровых труб, перетягивают вагончик бульдозером с места на место.
Я постоянно живу в старом бараке на берегу протоки Индигирки. Рация, связь с экспедицией утром и вечером. Барак у воды, рыбы много. В солнечные тихие дни сентября чистая вода просвечивается до дна. Протока забита рыбой: серюк, каталка. Лиственница пожелтела. Обмелели перекаты. Закричали гуси, далеко слышны в небесах. Утки улетели на юг. Душа плакала, прощаясь с теплом осени. Остывала земля.
Полуночничал за книгами и учился писать, печатал на немецкой машинке «Унис» при свете двух керосиновых ламп. По первой пороше вышли мы с Соболюхой за белками.
«Курорт, а не жизнь! — часто мучила совесть. — В семье надо жить, а не прятаться от жены и детей. Пахать, огребать деньгу, как это делают другие. Девки растут, расход на них большой».
Новой мебели в квартире нет. Купили с рук сервант и цветной телевизор у отъезжающих на материк. Кухонные белые шкафы из мебельного магазина. Все как-то временно, все в мыслях о будущем. А жизнь — вот она. Надо жить настоящим. Оклад лесного мастера не ахти какой, правда, начисляются премии. Жена по доверенности получает мою зарплату. В тайге грех голодным сидеть, когда руки и ноги целые, имеешь ружье и такую промысловую лайку. В протоке сеть не поставишь, забивает плывущей желтой хвоей. Лесорубы — опытные рыбаки, нарастили крылья бредня, отрезав от второго бредня мотню. Ночью Коля Маленький выгребался за центр протоки, натягивал бредень, делали заход полукругом, вытащили битком набитую мотню серюком и каталкой, попалась нельма на пять килограммов. Второй ночью опять огребли полный бредень рыбы, и вторая нельма попала. Рыбы так много, что решили больше не рыбачить. Посолили в деревянных бочонках из-под жира, клепка бочек чистая, упаковывается жир в толстую бумагу — кальку, которую трудно разорвать руками.
Отъезжая в тайгу, отослал свои работы на конкурс в Литературный институт. Ждал ответ и усидчиво занимался самообразованием. Читал «Диалоги» Платона, «Войну и Мир», «Анну Каренину». Полюбилась проза Николая Лескова и Ивана Бунина. Выучил наизусть «Двенадцать» Александра Блока. Всматривался в страницы книг, стараясь понять, как создавались эти тексты, что виден при чтении реальный мир.
И не постигалось. Для этого надо было, наверное, родиться графом Львом Толстым, а не сыном деревенской русской женщины. С молоком матери впитать русскую культуру, искренне верить в Бога. А что я? Начал свой путь тридцатилетним невежей. Тяжело было от безнадеги и неизвестности, от неопределенности.
Не виделись мы с Колькой Куксой пару лет. И Толя Табаков подивился, что я на Индигирке, а не на Чукотке. Да еще мастером в лесной командировке. Свела опять судьба. Баня у меня стояла горячая, день субботний. Другие лесовозы загрузились и ушли. Друзья задержались: в баню сходили, напарились. Чай пили. Путь дальний через Ольчанский перевал, от выпивки отказались.
Леха подогнал бульдозер к окну, протянул переноску из проводов. В бараке стало светло от автомобильной лампочки. В центре барака на земле большая железная печь. Гудит пламенем на мороз. Вдоль стены поленница лиственницы. До утра в стужу за дверь не суйся.
В просторном доме дышится свежо смолистым дымом и прохладой от земляного пола. Сизый табачный дым висит над столом, плавает косицами по всему бараку, не растворяется на границе тепла и холода. Земляной пол дышит мерзлотой. Ногам холодно без валенок, плечам жарко от гудящей печи.
Решили выехать в ночь, чтобы утром прибыть в поселок. На таежных зимниках редкая машина встретится. Никто не выручит, случись что. Пешком не дойдешь, замерзнешь. Пока ехали по льду Индигирки, говорилось легко и без крика. Кабина утеплена войлоком, двойные лобовые стекла. В кабине темно, на дороге — слепой свет фар. Мороз клубится, ветер выносит выхлопы перед машиной. Жарит «радикулит». Жарко без зимней одежды и шапок, жарко ногам в унтах. Из офицерского шинельного сукна я сшил комбинезон, в котором охотился в октябре. Шерстяной индийский свитер надел в дорогу. Мужики в летних брюках, теплое байковое нательное белье, в рыжих водолазных свитерах.
В кабине полумрак от подсветки приборов. Впереди наледь. Бульдозер сделал отвалом дорогу на тесной полке, где редкий лес. Лесовоз на гребенке болтает, как рыбацкий поплавок на ветряной зяби. Кабина угрожающе кренится на ухабах, раскачивается, того и гляди, на бок ляжем. Колька злится на Табакова за перегруз бревнами на прицепе. Едва ползем по замерзшему кочкарнику, слегка подрезанному бульдозерным отвалом. Мужикам интересно, какая охота на Чукотке. Гуся там много, утки, олени и сохатые; белые медведи к людям выходят, куропатки, тьма наглого песца. Зоопарк, дразню их воображение. Но голая тундра, ни деревца. То ли дело в Якутии — горы до небес. В самые морозы на Индигирке парят наледи. Ухнемся в промоину, вытащить некому. Часа не пройдет, машина вмерзнет. Кайли ее потом изо льда. Романтика. На Чукотке надоедает пурга, в Оймяконе утомляют морозы. А жить везде хорошо.
О работе в редакции особый разговор. Вот у кого жизнь. Все пашут, а ты наблюдаешь и пишешь.
— К-каво ч-чешешь? — Колька заметно заикается.
— Затылок чешешь, — смеюсь. — Когда получку получаешь, — поясняю: — Или пропить ее сразу в придорожном ресторане в Палатке, или месяц на нее жить.
— Та-ак мало пла-атят в редакции? — не верит Кукса.
Думали, что заикой он никогда и не женится. Силища в мышцах не меряна: правой рукой десять раз на турнике подтягивается. Тело из одних жил. Взгляд меткий, острый, как опасная бритва.
С Куксой и Табаковым я подружился, когда поселился в рабочем общежитии. Колька Кукса сметливый, за советом все шли к нему, справедливости тоже искали у него. Но драчуном не был. Добряк, готов всем помочь. И помогал. Работал Кукса в автобазе ВИГРЭ мотористом.
Одевался Кукса в шелковые цветастые рубахи с широким отворотом. В талии Колька ужимист, поэтому его крутые плечи еще завиднее выделялись. Девчата к нему липли, будто медом намазано. А женился на брошенной бабенке старше себя, взял женщину с
