Развод - Сьюзен Таубес
БУДАПЕШТ
Мне было десять с половиной лет, когда отцу предложили стать раввином одной из крупнейших европейских общин. Мы переехали в Будапешт, и передо мною открылась новая жизнь и новые перспективы. Я стал гимназистом, а потом и студентом медицинского факультета. Со всем юным пылом я знакомился с недавними открытиями химии, физики, с литературными гениями той поры, с социологическими теориями, новыми веяниями в искусстве и, наконец, с трудами Зигмунда Фрейда. Когда вышла его книга «Тотем и табу», я коротко рассказал отцу ее содержание; в частности, что, по мнению Фрейда, Бог — не что иное, как проекция нашей совести, а вовсе не то, что рассказывает религия — что совесть есть внутренний Бог. Отец молчал. Я спросил его, что он думает, и он ответил: «Ты мешуге (сумасшедший)». Больше мы с отцом психоанализ не обсуждали.
В восемнадцать лет я покинул родительский дом. Сделался самостоятельным. Но остался любящим сыном. И пока жил под родительской крышей, вместе со всеми исполнял некоторые обряды. Мой отец знал, как я к этому отношусь. Впоследствии, уже будучи психоаналитиком, я написал несколько работ о еврейских обрядах и показал, что всякий обряд был существенным шагом вперед в обуздании антиобщественных устремлений, но ныне мы знаем, что это значит, и тем самым их контролируем. Я не выступал против всех, кто соблюдает традиции, кто им следует.
ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ О ВЕНГЕРСКОЙ СТОЛИЦЕ
Пышное прибытие в Будапешт. Мы ехали в вагоне первого класса (прежде я в таком не бывал — с красивыми красными диванчиками), и случилась ужасное. Моя сестра Лия описалась. Огромное мокрое пятно на красном плюше. Ужасный конфуз. Нас встречала с музыкой делегация. На квартиру нас отвезли в фиакрах (это повозки, запряженные парой лошадей). Я первый раз увидел, как, стоит мне захотеть, из стены польется вода, увидел унитаз (в Галанте у нас был нужник на дворе), многоквартирные дома, трамваи. Чуть погодя я пошел к Дунаю. Потом поднялся и в Буду. Королевский дворец меня очаровал. Внутрь было не пройти. Только до ворот. Но можно было попасть в музей во флигеле, там хранились реликвии в память об императрице и королеве Елизавете (настоящей легендарной красавице, которую убил анархист в Люцерне)[77]. Когда император и король Франц Иосиф (Ференц Иожеф) на несколько дней или недель приезжал в свой Будайский дворец, я подолгу стоял на улице, дожидаясь случая на него посмотреть. Вышло так, что я (один, как почти всегда) оказался возле конного стража, тот при приближении короля или принца приветственно вскинул саблю; я как сейчас вижу себя возле дворца, стою один-одинешенек, и никто меня даже не спрашивает, что я тут делаю. Мне, как и Кафке, казалось, что внутрь я никогда не попаду. Но все же попал, попал. Габсбургская монархия прекратила существование, дворец захватило революционное правительство радикальной (не коммунистической) партии, а впоследствии и габсбургские коммунисты; во дворце разместили ведомства. Я ходил прекрасными коридорами, видел чудесные двери, шпалеры, всюду великие произведения искусства; я не знал, кто теперь позаботится об этих драгоценных предметах. В 1945 году, когда немцы отступали из Будапешта, дворец лежал в руинах. Теперь его восстановили. Что там внутри — не знаю.
МОЯ «ПЕРВИЧНАЯ СЦЕНА»
(Это когда ребенок видит или воображает соитие родителей.)
Мне лет двенадцать-тринадцать. Отец очень рано ушел в синагогу. Чуть он из дверей, как я украдкой (чтобы никто не заметил) пробрался к его постели. Там лежала его ночная сорочка. У нее был особый запах. Материна ночная сорочка пахла иначе. Я осознал, что запахи перемешались, и сделал вывод. С тех пор мое обоняние позволяет мне в поисках ответа «совать нос» куда ни попадя. И помогает раскрывать тайное.
МОЙ ПЕРВЫЙ ДОХОД ОТ «ПСИХОТЕРАПИИ»
Было мне лет пятнадцать. Я был в Будапеште.
Отец вызвал меня и моего старшего брата Германна к себе в мастерскую. Там стоял невысокий худой человек со страдальческим лицом. Отец объяснил нам, что этот человек дал обет, исполнить который не в состоянии, и нуждается в разрешении от обета. По еврейской традиции трое мужчин старше тринадцати лет могут образовать суд, бейт-дин, и разрешить его от обета, который он по неведению взял на себя.
СОН, ПРИСНИВШИЙСЯ МОЕЙ МАТЕРИ ПОСЛЕ СМЕРТИ МОЕГО ОТЦА
Она была на балу, человек с деревянной ногой пригласил ее на танец. Танцевали они долго, и ей понравилось, добавила мать.
Толкование: «танцевать» означает наслаждаться совокуплением. Мать скучала по совокуплению с моим отцом. Деревянная нога символизировала ее покойного мужа. Во сне она танцевала с покойным мужем. Это был первый и последний раз, когда мать попросила меня истолковать что-либо с точки зрения психоанализа.
* * *
ОНА ПОДНИМАЕТСЯ на крыльцо отцовского дома. Входная дверь открыта; отец с пациентом наверху. Ей надо дожидаться внизу. С ее отъезда в колледж в доме ничего не изменилось, разве что стол в столовой, за которым она делала уроки, ныне завален отцовскими бумагами, стопками писем и медицинских журналов. На всех окнах за обычными желтыми до сих пор висят черные жалюзи, светонепроницаемые, сороковых годов; те и другие днем опущены на три четверти. По вечерам отец скрупулезно обходит все комнаты и опускает жалюзи до конца, а по утрам поднимает на четверть. Если днем в доме темно, отец зажигает тусклые настенные светильники.
Отец обставил дом под свои нужды: в гостиной он разговаривает по телефону, в столовой отвечает на письма, а стол с шестью стульями и буфетом купил с рук за сто десять долларов, чтобы заполнить пространство. Комнату не мешало бы меблировать, но его дом не предназначен для того, чтобы развлекаться или просто рассиживаться без дела. И отцовы подруги, и невестка, Ольга, то и дело предлагали помочь ему привести дом в порядок, но отец не желал и слышать. «Лезут куда не просят!» — говорил он дочери. Отец мог позволить себе и купить материалы дороже, и заказать столяру мебель. «Но зачем?» Комод за восемь долларов служит ничуть не хуже; занавески отец тоже поменять не озаботился: с какими купил дом, те и висели поныне. Однако его расстраивало, что подобные вещи заботили его дочь, когда та еще жила с ним. «Все равно ты через несколько лет уедешь», — отвечал он обычно на все ее жалобы.
Она
