Останемся друзьями - Хейзел Хейс

Тим представил меня друзьям: Робу, Манон и Клодин, которые вкупе с Тимом являлись, возможно, самой красивой компанией, которую мне доводилось видеть. У Роба были густые черные волосы и соответствующая бородка, миниатюрная Манон завораживала красивыми карими глазами и ярко-красными губами, а высокая крепкая Клодин со светлыми волосами изящно, точно лебедь, обогнула стол, чтобы меня поприветствовать. Каждый расцеловал меня в обе щеки, а затем друзья возобновили жаркую беседу на французском. Я беспомощно наблюдала за ними, пока Тим не осознал, что я ничегошеньки не понимаю.

Роб с Манон свободно говорили по-английски и с легкостью переключались с одного языка на другой, только Клодин не знала ни слова по-английски, поэтому остальные выступили переводчиками. Иногда Тим наклонялся ко мне и объяснял что-то на ухо или наклонялся в другую сторону и переводил Клодин на французский, в котором звучал сильный дублинский акцент, что я нашла весьма очаровательным.

На столе стояли две полупустые бутылки вина, и Тим сразу налил мне бокал.

– Нравится тебе Париж? – поинтересовался он.

– Пожалуй, – ответила я.

Он вопросительно изогнул бровь, и вот я уже рассказывала Тиму, что хотела сделать Тео сюрприз, но все пошло не совсем по плану. Тим сочувственно кивал, слушая, а затем поведал, что в следующем году переезжает в Берлин к своей девушке: они видятся раз в месяц, и им этого не хватает. Мне с трудом верилось, как легко и непринужденно мы переключились на столь откровенный разговор о наших половинках. Было приятно поговорить с кем-то, кто знает, как порой трудны отношения на расстоянии.

Позже беседа плавно перетекла на музей Второй мировой войны, и я попыталась описать бурю эмоций, которые там испытала, и облако, которое нависло надо мной позже на лужайке. Мои пальцы на столе сжимались и разжимались, когда я искала подходящие слова. Уже готовая сдаться, я заметила, что Тим задумчиво смотрит на меня, нахмурив брови.

– Я ходил в музей уже три раза, – сказал он, – и по-прежнему не понимаю, почему меня туда тянет.

Как же так вышло, что я проработала с этим человеком больше года и никогда по-настоящему его не замечала?

– Сегодня я видела «Мону Лизу», – объявила я, взволнованная возможностью рассказать Тиму о неожиданно эмоциональном переживании. Он было собирался ответить, когда Клодин что-то пробормотала себе под нос. Я попросила Тима перевести.

– Она говорит, что нет.

– В смысле?

– Ты не видела «Мону Лизу».

– То есть?

Я посмотрела на Клодин в полном замешательстве, и она принялась щебетать по-французски с небрежным видом.

– Очевидно, – начал Тим, одновременно слушая ее и обращаясь ко мне, – настоящая «Мона Лиза» слишком бесценна, чтобы ее выставлять. Так что та, которая висит в музее, – подделка.

– На ней столько защиты…

– Une illusion, – сказала Клодин, пренебрежительно махнув рукой. Я все еще переваривала информацию, когда к разговору присоединился Роб:

– Как-то одна русская дама швырнула в нее кружкой.

– В кого? – спросила я, на мгновение подумав, что речь о Клодин.

– В «Мону Лизу».

– Русская дама бросила кружку в «Мону Лизу»? – недоверчиво переспросила я.

Роб просто кивнул.

– Что произошло? – полюбопытствовала Манон.

– Кружка разбилась о стекло, – сказал Роб так, будто это очевидно, и Манон закатила глаза.

– Oui, bien sûr, mais pourquoi? Зачем женщина так поступила?

Роб пожал плечами и приложился к бокалу. По-видимому, на этом его познания о происшествии заканчивались.

– Из-за синдрома Стендаля, – сказал Тим, и все уставились на него.

– Чушь собачья, – фыркнула Манон. – Ты его только что выдумал.

– Правда-правда! На некоторых искусство производит такое бурное впечатление, что они теряют над собой контроль. Своего рода передозировка положительных эмоций или типа того: у них кружится голова, или возникают галлюцинации, или они слетают с катушек и нападают на произведение искусства.

Манон недоверчиво наморщила лоб, затем ушла к бару за новой порцией вина, а Тим повторил только что сказанное по-французски для Клодин. Она сухо рассмеялась – вероятно, представив всех этих ненормальных, которые швыряют кружки в картины.

Выпивка и разговоры лились рекой, и я еле-еле поспевала за тем и другим. После четвертого или пятого бокала вина я поняла, что с обеда ничего не ела; наша компания собиралась куда-нибудь пойти и перекусить, но потом заиграла группа, и мы остались, очарованные потрясающими звуками, которые вырывались из-под пальцев и смычков, ловко скользящих по струнам. Мне никогда прежде не доводилась слышать джаз вживую, одновременно мелодичный и нестройный, хаос и гармония. Казалось, музыка просачивается сквозь кожу, сквозь каждую пору, наполняя меня до краев, грозясь перелиться. Клодин заметила мое лицо с застывшей глупой улыбкой и наклонилась ко мне через Тима.

– C'est sublime, non? – сказала она.

Перевод мне не понадобился. Я лишь кивнула, продолжая улыбаться и не отводя взгляда от группы. Тим положил ладонь мне на плечо и мягко сжал, как бы говоря: «Все хорошо, мы все испытывали подобное». Совершенно расслабившись, я, не раздумывая, положила голову ему на руку.

К перерыву в помещении собралась куча народу, и мне пришлось локтями проталкиваться к бару. Когда я встала, вино ударило в голову, и Тим напомнил мне о необходимости пить больше воды. Я опрокинула в себя целую пинту воды и принесла еще кувшин к столу, но ущерб уже был нанесен: я опьянела. Воспоминания об остальной части вечера отрывочны: вроде бы группа отказалась выходить на бис, тогда сцену заняла непримечательного вида женщина в цветастом сарафане и потрясающе исполнила а капелла «La Mer».

В какой-то момент за нашим столом состоялся долгий разговор о смерти; в память врезались слова Роба о том, что все мы реинкарнируем в животное, которое больше всего ненавидим.

– Поэтому на земле так много ос, – сказал он с невозмутимым видом, и все рассмеялись. Остается только гадать, шутил он или говорил серьезно.

В конце концов мы вышли на танцплощадку и принялись отплясывать под хиты девяностых, грохочущие из дерьмовых колонок. Задыхаясь и спотыкаясь, я вернулась к столу и обнаружила Клодин, сидящую на коленях Тима и с интересом его слушавшую. Мне стало неловко, будто я прерываю нечто глубоко личное, и я собиралась уйти, когда Клодин схватила меня за руку и притянула к себе, сажая на другую ногу Тима, напротив себя. Я невероятно остро ощущала его бедро под собой.

– Ты очень красивая, – проговорила Клодин.

– Ох. Спасибо, – ответила я.

Тим что-то пробормотал ей по-французски, и она насупилась.

– Я сказал, что у тебя есть парень, – объяснил Тим, и я кивнула, хотя ничего толком не понимала: она что, пытается нас свести?

– Она хотела бы с ним