Зимняя почта - Саша Степанова

— Где твои родители?

Данил Данилыч осмотрелся в поисках кого-то из взрослых. Видимо, проскочили — и сразу к полкам с «выставочными» воспоминаниями. Так он их называл, хотя на самом деле никакими выставочными они не были. От них просто отказывались. Иногда человек, получая свое воспоминание в стеклянном шаре, разочаровывался: в его голове оно выглядело красочнее, приятнее. А иногда воспоминания и вовсе смешивались во время процедуры, потому что человек думал о нескольких вещах сразу. Тогда Данил Данилыч ставил заполненный стеклянный шар на полку, к остальным. Коллекцию начал собирать еще его дедушка, и в шарах можно было увидеть воспоминания об исторических событиях, давно вышедших в тираж знаменитостях, зданиях, которые только возводили. Полка всегда манила гостей.

Девочка молча подошла к прилавку, оставляя за собой рассыпчатые следы из снега. Прилавок оказался выше нее на голову, так что ей пришлось встать на носочки.

— Катька сказала, здесь сохранитель воспоминаний работает. Это вы?

Сохранитель. Так его еще не называли. Он был потомственным мнемархом, и лавка ему досталась в наследство. Он с самого детства видел, как люди, желая сохранить ценные воспоминания, приходили к его деду и отцу, располагались в удобном кресле и ждали, когда им на голову наденут шапочку, напоминающую детский чепчик. По вязаному «хохолку» на макушке поблескивали нити, едва заметные при дневном свете. Данилу Данилычу, вернее тогда еще просто Дане, очень нравилось наблюдать за посетителями по вечерам, когда их воспоминания походили на туман, скользящий с кончиков волос. Воспоминания можно было изменять, но тогда туман становился зеленым, и работа мнемарха состояла не только из сбора и консервирования памятных моментов, но и возвращения им прозрачности, как будто никакого изменения и не было. Стоило закрыть шар, как одежда, природа, лица становились цветными, какими их и запомнил человек. Маленький Даня не понимал, зачем взрослые лгут себе, но, став одним из них, понял: иногда воспоминания причиняют боль, но ты все равно хочешь их сохранить. Просто, раз уж решаешь вытащить их из головы напоказ, милее «приукрасить». Чтобы хотя бы не было стыдно. За вранье взрослые редко краснеют, то ли дело правда! А она остается только в твоей голове, покуда не стирается оттуда с годами.

— Ну… я, видимо, — неуверенно отозвался он, почесав седую бороду.

Перед Данилом Данилычем показался елочный шарик — девочка держала его в руках. Прозрачный, с крошечной елью в самом центре, окруженной сугробами искусственного снега. От движений несколько «крупинок» взмыли в воздух и закружились. Это был мирный, спокойный снегопад, не то что творилось в этот миг за окном лавки.

— А у вас нет воспоминаний моих мамы и папы?

Он свел брови.

— Ты чья будешь?

— Пока ничья.

Отвечала девочка бойко, хотя с виду казалось, будто она напугана и вот-вот сбежит: смотрела на него внимательно, следила за движениями. А вдруг он ее обидит? Тогда она непременно ринется прочь со всех ног, да еще и сдачи сперва даст — так она выглядела.

Он бросил взгляд за окно. Все меньше соседних магазинчиков подмигивало огоньками. Это что же, она пришла сюда одна? Может, от родителей на улице сбежала.

— Как тебя зовут?

Девочка чуть склонила голову и теперь глядела исподлобья. Губы ее надулись от такого глупого вопроса.

— Нельзя говорить свое имя чужим взрослым. Нас так воспитательница научила. Не скажу.

Такая серьезность заставила Данила Данилыча усмехнуться, но дело-то назревало не шуточное.

— Ладно, — осторожно продолжил он, все еще надеясь, что вот-вот в лавку забежит испуганная мать, охнет и ахнет, схватит дочку и так же неожиданно уйдет. — Так ты одна сюда пришла?

Она кивнула. Снег на ее волосах растаял, и теперь они распрямились от влаги.

— А почему ты одна бродишь?

Девочка коротко вздохнула, будто набиралась храбрости рассказать ему.

— Мои мама и папа, они… потеряли воспоминания обо мне, — последнее она так протараторила, что Данил Данилыч едва разобрал. Девочка замолчала, и ее нижняя губа дрогнула. — Они забыли меня, понятно? Катька говорила, что так бывает. Иногда взрослые забывают детей. А потом сказала про лавку сохранителя. И что тут много воспоминаний. Если я покажу воспоминание обо мне, то мама меня вспомнит. Так ведь? — Голос ее зазвучал тише, почти шепотом. Она крепко сжала в руках елочный шарик и, приподняв огромные глаза, добавила: — Я вам шарик отдам, а вы мне — мамины воспоминания, идет?

И если до этого Данилу Данилычу казалось, что его разыгрывают, то теперь стало не до смеха. В голове быстро сложился пазл, но разум все равно не хотел верить. К нему в лавку забрела потеряшка?

Он рассеянно вышел из-за прилавка. К своим пятидесяти восьми годам он не стал отцом и не обзавелся племянниками, а по работе с детьми общался так редко, что понятия не имел, как и о чем с ними говорить. Он развел руками и замер в раздумьях. Ему и невдомек, что так он еще больше выглядел тем взрослым, которому нельзя говорить свои имена. Возможно, девочка потому и попятилась.

— Ты меня не бойся, — опомнился Данил Данилыч и замахал руками. — Я тебя не обижу. Но давай-ка еще раз: ты пришла сюда одна так поздно, потому что твои мама и папа… — А дальше у него не поворачивался язык. «Забыли тебя?» «Бросили?» «Умерли?» Так, она что-то говорила о воспитательнице!

— Ты ходишь в детский сад?

Девочка быстро покачала головой. От этого шапка чуть наклонилась вбок, едва не свалившись.

— А тогда откуда у тебя воспитательница?

— Она у всех нас есть. Она там работает.

— Где работает?

— У нас дома.

— У кого «у нас»?

— Ну… у нас, — пожала плечами девочка.

Данил Данилыч поджал губы. Так он точно ничего не поймет. Что же делать, что? Жене звонить? В полицию? Спасателям?

— Так вы поищете у себя мамины воспоминания обо мне? — Девочка прижала к себе елочный шарик, как будто боялась, что и его могут забрать. В голосе звучала не детская просьба, а какая-то отчаянная мольба.

Он задумчиво прикрыл ладонью губы и подбородок.

В лавке были сотни воспоминаний, но никто не терял их после того, как мнемарх поработал с ними. Воспоминание могло исчезнуть из головы только с возрастом или же из-за травмы, или кто-то насильно мог заставить себя забыть, но мнемарх не забирал воспоминания, а значит, ему и возвращать нечего. Эти воспоминания не больше чем запись, если угодно. Их не подсадить назад в голову и не заставить вспомнить забытое.