Зимняя почта - Саша Степанова

В кармане зазвонил телефон, и Данил Данилыч вздрогнул. Казалось, они с малышкой остались одни на всей улице, а то и во всем городе, а тут бац — звонок!

— Побудь здесь.

Он быстро отошел за один из стеллажей и ответил.

— Дашенька, ты не поверишь, кто у меня в лавке.

— Та-а-ак… поверю. Говори, — послышался голос его жены.

— Девочка, которая ищет воспоминания родителей о себе.

Тишина в трубке дала понять, что Дарья Ивановна или подбирала слова, или набирала воздух для «Не смешно!».

— Не смешно, Дань, — озвучила она.

— Да я и не смеюсь.

Дарья Ивановна опять замолчала. Видимо, хмурилась в своей привычной манере: свела брови, а губы вытянула вперед. Так ей всегда лучше думалось, а Данил Данилыч сейчас ой как надеялся на ее находчивость, ведь совсем не понимал, как поступить.

— Я попробую узнать, откуда она, но несговорчивая совсем.

— Давай позвоним в полицию, Дань? Ее наверняка ищут, она ведь ребенок!

— Да. Да, пожалуй. Ладно, я перезвоню.

Он убрал телефон в карман и повернулся. Девочки не было на месте.

— Эй, ты где?

Лавка снова была пустой, и Данил Данилыч бы решил, что все ему почудилось от переутомления, если бы не елочный шарик на прилавке. Кажется, кроха оставила плату и сама отправилась на поиски воспоминаний.

Где-то в глубине помещения послышался треск, и он понял, где гостья, — в той самой комнате, куда мнемархи приносят воспоминания сразу после процедуры, чтобы оно «настоялось» и «уложилось».

Да за что ему такая головная боль? Что он сделал не так? Ну не принял он приглашение ехать к родственникам на новогодние праздники, так он их и не видел несколько лет! А встречаться раз в десятилетие — это не для него. Последняя встреча поставила точку в его отношениях с младшим братом отца. Данил Данилыч отказался брать его сына в долю и делить работу в лавке мнемарха, а на вопрос «Почему?» ответил честно: «Да потому, что лавка принадлежала отцу, а когда он был болен, вы даже не звонили узнать, как он!» И Данил Данилыч был очень зол, и никакие оправдания дяди «Да он бы меня все равно не узнал» этого не изменят, ведь под самый конец отец звал брата. Вот и Данил Данилыч не поехал проститься с дядей, когда пришло его время, хоть жена и уговаривала, мол, неправильно это. Но только рана болела, болела даже спустя столько лет, и здравомыслие и сердобольность не смогли победить упрямый нрав Данила Данилыча.

Он распахнул дверь и увидел, что девочка уже взобралась на стул возле одной из полок и тянулась за шаром с желто-красными узорами на подставке.

— Так.

Он подхватил малышку и усадил на стол, за которым обычно записывал пожелания клиентов: вот это подправить, это вырезать, столько-то шаров с воспоминаниями сделать, доставить к такому-то числу.

— Давай знакомиться. Меня зовут Данил Данилыч. А тебя как?

Девочка проницательно поглядела на него, но все же ответила:

— А ты сам эти воспоминания делаешь?

Он удивился. О том, как работают мнемархи, знают только мнемархи. Никто особо не интересовался его ремеслом.

— Не сам. Вернее, люди сами творят свои воспоминания, а я только сохраняю их для того, чтобы они смогли подарить их кому-то, ну или оставить себе.

— Потому что ты сохранитель? — Она так задорно улыбнулась, что Данил Данилыч невольно ответил ей тем же.

— Сохранитель, верно.

Девочка оглядывалась, стараясь рассмотреть все-все полки с шарами. Некоторые из них были подписаны именами владельцев, подставки других украшали узоры. А еще несколько помутнели — это значит, что воспоминаниям было много, слишком много лет. Это то, с чем мнемархи пока не могли справиться: спустя годы воспоминания неумолимо исчезали даже из стеклянных шаров.

— Меня Таня зовут. Иногда Танечка, но мне не нравится, не зови так, — вдруг отозвалась гостья, не отрывая взгляда от сувениров.

Данил Данилыч едва сдержал радость. Хоть чего-то ему удалось добиться.

— А где ты живешь?

— В большом доме.

— А сюда как добралась?

— Ножками шла по снегу. — Таня вытянула вперед ноги, демонстрируя свои сапожки. Они видели и лучшие дни: подошва была местами с трещинками, носки стерты, да и напоминала обувь больше резиновую, чем для такой зимы.

Данил Данилыч оглядел девочку. Вся ее одежда была отнюдь не новой: заплатки на рукавах, вещи на размер больше, где-то потертые или заштопанные наспех. Он даже не был уверен, что эти вещи грели ее. Уж точно не в такую вьюгу.

Большой дом, воспитательница и это ее «пока ничья» натолкнули Данила Данилыча на мысль, которую озвучивать он не стал.

— И ты пришла, чтобы найти своих родителей?

Таня покачала головой.

— Не-ет. Их воспоминания обо мне. Они просто меня забыли, так Катька сказала. А когда вспомнят, то вернутся. Да же?

Данил Данилыч не знал, что ответить. Его догадка подтвердилась: Таня, видимо, жила в приюте. Некая Катька, поведала ей об этом месте, да только рассказала все неверно: воспоминания, которые собирают мнемархи, вернуть невозможно. Их можно пересматривать часами, но, если их позабыли, всю цепочку событий восстановить никак нельзя. Данил Данилыч знал это сам, потому что в юности наивно полагал, что его профессия поможет людям, теряющим память с годами или из-за болезни, сохранить остатки воспоминаний. Он надеялся, что его отец будет о нем помнить, если обратить болезнь вспять и собирать воспоминания, сохранять их, а потом возвращать владельцу. Не вышло.

— А у тебя дома знают, где ты сейчас?

Таня кивнула, но как-то сдержанно и отстраненно.

Данил Данилыч не знал, по каким правилам жили подобные учреждения, но предположил, что Таня сбежала. Станут ли ее искать в таком случае?

— Так вы найдете воспоминания мамы и папы обо мне?

На душе стало муторно, и Данилу Данилычу стоило больших усилий продолжить мягко улыбаться девочке. Он за многое любил свою профессию, но, пожалуй, одна из причин крылась именно в том, что ему не нужно было сообщать людям плохие вести. Не было на свете воспоминания, которое нельзя или противопоказано было бы сохранить, не существовало и причин не изменять их по просьбе владельца. Человек, придя в лавку, всегда получал желаемое, оформленное в стеклянный шар, который снова и снова будет показывать дорогой сердцу миг. Но сейчас Данилу Данилычу предстояло расстроить маленькую девочку, которая проделала большой путь в надежде найти воспоминания о себе.

В душе щемило, и он сам удивился такой сердобольности. Злым человеком он никогда не был, но и самоотверженным себя не назвал бы, а с годами и вовсе зачерствел.

— В моей лавке хранятся воспоминания многих