Парижанки - Габриэль Мариус

Оливия страшно закричала от ужаса и боли. Мари-Франс какое-то время стояла молча, глядя на сына.

— Помоги его оттуда вытащить, — сказала она наконец. — Надо его обмыть и одеть. Сумеешь?

— Да, — прошептала Оливия.

Кожа Фабриса показалась ей страшно холодной, а руки и ноги — неподъемно тяжелыми. Истинная причина смерти стала ясна, как только они вынули тело из ящика. Светлые волосы Фабриса еще были влажными, а когда голова запрокинулась, изо рта потекла вода с кровью.

— Они держат головы узников под водой, — бесцветно произнесла Мари-Франс, — и бьют резиновыми шлангами, чтобы те вдохнули воду. Его утопили.

— Фабрис, о Фабрис! — всхлипывала Оливия.

— Это стало для него избавлением, — так же спокойно сказала Мари-Франс. — Они не знали, что у него слабые легкие. Так он хотя бы спасся от дальнейших мучений.

Фабрис претерпел немыслимую боль. А пока его избивали и пытали, Оливия подавала нацистам фуа-гра. Она помогала Коко Шанель набить их животы лучшими блюдами своей страны, напоить лучшими винами

в то время как сами французы голодали. Она смотрела, как немцы потягивают шампанское и бордо, когда легкие ее возлюбленного в агонии заполнялись водой. Его избивали и душили, а сидевшие за столом офицеры смеялись и шутили над народом, который завоевали, издевались над слабостью французов, высмеивали их унижение.

Оливия почувствовала, как в ней что-то изменилось. Заливавший грудь и живот ледяной холод превратился в жар. Он прокатился по телу, высушил слезы и дал сил приподнять на руках безжизненное тело Фабриса и подготовить его к похоронам.

Когда она обтирала его влажной губкой, живот пронзила резкая боль, и Оливия закричала. Мари-Франс бросила на нее внимательный взгляд, но девушка покачала головой и ушла в ванную. Раздеваясь, она уже знала, что увидит.

У нее пошла кровь. Их маленькая надежда тоже умерла.

Глава двенадцатая

Арлетти не без сарказма размышляла о том, что ужины уде Шамбрюн всегда проходят интересно. В то время как Франция голодала, Жози раздавала гостям художественно оформленные меню, в которых роскошные блюда носили забавные названия. Например, трюфели из Перигора, приготовленные в хересе, именовались Morceaux de charbon au gazole[28]. Омар, фазан и камбала тоже прятались за шутливыми псевдонимами. Сейчас вкусная и обильная еда сама по себе служила атрибутом власти или принадлежности к пресловутому избранному кругу, но те, кто позволял себе шутить на эту тему, и вовсе могли считаться почти богами.

Гостей графиня подбирала столь же тщательно и остроумно, как и названия блюд. Арлетти осмотрелась и заметила парочку представителей артистической среды, нескольких солидных политиков из Виши, ряд немецких высших военных чинов — все эти люди обладали властью и принадлежали к одному кругу. Журналисты бы назвали общество блестящим, вот только Арлетти уже тошнило от званых приемов, нарядов и роскошных угощений.

Съемки «Мадам Сан-Жен» были остановлены. Постепенно у нее складывалось впечатление, что фильму не суждено увидеть свет. «Континенталь», устав от уклончивости Арлетти, подписал контракт с другой актрисой, Даниэль Дарье, которая была на двадцать лет се моложе.

Шел второй год оккупации, и Франция преисполнилась горечи и боли. Еды было мало, топлива еще меньше. Зимой люд и умирали от холода и голода И это в столице. В Париже!

Однако чем сильнее росло недовольство французов, тем жестче смыкались пальцы нацистов на горле нации. Каждый день арестовывали членов Сопротивления, бросая их в застенок или расстреливая на месте. Карательные мероприятия разворачивались против целых семей, а то и целых деревень. Теперь характерной чертой оккупации вместо прежнего «сердечного согласия» стала неприкрытая жестокость.

Арлетти входила в избранный круг и была далека от зверств режима, но знала о них. Война набирала обороты и за пределами Франции. Все меньше оставалось стран, которых не коснулась гитлеровская экспансия, многие уже пали под немецким натиском либо из последних сил боролись за жизнь и свободу.

Англия спаслась от вражеского десанта, она победила в «битве за Британию», как называли это сами англичане, и все благодаря мастерству и самопожертвованию молодых летчиков. Но теперь Лондон и другие английские города каждую ночь подвергались бомбежкам люфтваффе. Северную Африку захватил генерал Роммель, большая часть Скандинавии тоже оказалась под немецким каблуком. Казалось, будто Гитлер опрокинул гигантскую бутылку с чернилами, и по карте Европы расползалось огромное страшное пятно.

— Вы не любите трюфели?

Вопрос актрисе задал немецкий офицер, сидевший рядом с ней. Арлетти сообразила, что давно уже сидит без движения, уставившись в тарелку. Жози подала перигорские трюфели в папильотках и с соусом из хереса, но порция Арлетти, дорогая и ароматная, так и осталась нетронутой в гнездышке из пергамента.

— У меня нет аппетита, — ответила актриса. — Если хотите, поделюсь с вами.

— Раньше я не пробовал трюфели, — признался офицер. — И если они мне не понравятся, с двойной порцией я не справлюсь.

— Но если все-таки понравятся, получите двойное удовольствие.

— И правда. Впрочем, не уверен, что понимаю французскую кухню. Похоже, она основана на святой троице из икры, трюфелей и фуа-гра, а мне не по душе ни одна из составляющих.

Арлетти повернулась, чтобы рассмотреть собеседника. Конечно же, им оказался один из тех самых немецких голубоглазых офицеров, которыми восхищалась Жози. Их с Арлетти представляли друг другу в начале вечера, но она не запомнила его имени. У мужчины действительно были очень красивые глаза, и стильная форма люфтваффе сидела на нем идеально. А еще он так ей улыбался, что, будь актриса моложе его на десяток лет, а не наоборот, у нее дрогнуло бы сердце.

— И что же вам тогда по душе?

— По правде сказать, я и сам не знаю.

— Не знаете, какое у вас любимое блюдо?

Улыбка у него была очаровательная, мальчишеская.

— Я все еще пытаюсь сформировать собственное мнение по этому поводу, как и по всем остальным.

— Необычно для немца, — сухо заметила Арлетти. — У большинства из вас очень четкие представления обо всем.

— Так бывает, когда впитываешь чужие мнения и убеждаешь себя в том, что они принадлежат тебе самому. Как. разумеется, и поступает большинство немцев. Что касается меня, я не тороплюсь делать выводы. Когда определяешься с мнением, перестаешь двигаться вперед. А я не хочу терять удовольствие от поиска новых ощущений.

Арлетти невольно заинтересовалась молодым человеком и снова стала его рассматривать. Да, перед ней был великолепный во всех отношениях образчик арийской расы: прекрасно сложенный, исключительно привлекательный. К тому же он идеально говорил по-французски. На форме теснились знаки отличия. Но актрису куда больше привлекали искорки меланхолического юмора, мелькающие у