Парижанки - Габриэль Мариус

Офицеры склонялись над столом, чтобы налить себе коньяка и кофе и положить сладости, и столовая наполнилась скрипом кожи их сапоги ремней. К завершению ужина воцарилась спокойная атмосфера, на столе появились новые бутылки, запахло дымом сигар, и Шанель наконец отпустила Оливию.

* * *

На следующее утро отель просыпался под знакомое дребезжание колес тележек с завтраком. Оливия пробралась в комнату горничных и переоделась в униформу. Мари-Франс нигде не было видно, и никто о ней не слышал. У Оливии сосало под ложечкой. Она вдруг осознала, что не ела со дня ареста Фабриса. Но, несмотря на слабость, при мысли о еде ее начинало тошнить.

Оливия подготовила тележку с принадлежностями для уборки и двинулась по коридору. Стоило ей завернуть за угол, как она наткнулась на крупную, коренастую и очень знакомую фигуру.

Это была Хайке Шваб, которая натянуто улыбнулась.

— Ну что, не ожидала меня снова увидеть?

— Нет, — честно ответила Оливия.

— Знаешь, что со мной сделали? — продолжала вопрошать Хайке. — Сунули в лагерь в горах с каким-то немецким отребьем. Если бы там не было евреев и коммунистов, которых я могла бить, я бы насмерть замерзла. Но теперь я вернулась. Месье Озелло очень удивился, точно тебе говорю. Аж глаза выпучил. — Она скорчила рожу. — Только выбора у него не было, пришлось вернуть мне работу.

— Рада за тебя, — устало отозвалась Оливия.

— Теперь все по-другому, верно? — Хайке уперла мощные руки в бока. — Париж сменил флаги, да и гости в «Ритце» теперь другие. И Хайке вернулась.

— Мне очень жаль, что тебя уволили. Это было несправедливо.

Хайке внимательно посмотрела на Оливию.

— Теперь-то ты сожалеешь, а тогда даже пальцем не пошевелила.

— А что я могла сделать?

— Ничего, я придумаю, как тебе загладить вину передо мной. — Немка мрачно кивнула. — Можешь быть уверена. — Она наконец сделала шаг в сторону и пропустила девушку.

В коридоре один из официантов, идущих навстречу, тихо прошептал, поравнявшись с Оливией:

— Знаешь, кто снова здесь?

— Только что ее видела.

— Берегись, — еле шевеля губами, предупредил официант. — Это настоящая ядовитая гадина.

Однако за сиюминутными тревогами Оливия напрочь забыла про встречу с Хайке. Нет, конечно, она понимала, что следует остерегаться этой женщины, которая способна серьезно подпортить ей жизнь, особенно в нынешней непростой ситуации, но сейчас у Оливии были заботы и посерьезнее озлобленной немки.

Она с трудом нашла в себе силы приступить к утренним обязанностям. Примерно в два пополудни она заметила, как Мари-Франс проскользнула в кабинет месье Озелло, плотно закрыв за собой дверь.

Девушка решила подождать у входа, стараясь унять лихорадочно бьющееся сердце. Наконец Мари-Франс вышла, и Оливия подбежала к ней:

— Есть новости?

— Да, — кивнула женщина. — Новости есть. В гестапо сказали, что мы можем его забрать.

Сердце у Оливии запело.

— Его отпустили!

Мари-Франс выглядела совсем маленькой и совсем старой.

— Нет, Оливия. Фабрис мертв.

* * *

Отдел гестапо располагался совсем недалеко от отеля, в большом здании на авеню Фош. Строгий фасад в неоклассическом стиле украшал огромный флаг со свастикой, а у входа располагались посты штурмовиков.

Убитые горем женщины наняли катафалк, и по пути в гестапо Оливия безостановочно рыдала, но Мари-Франс не проронила ни слова. Раньше она говорила, что сойдет с ума, но сейчас выглядела на удивление спокойной.

Их отправили куда-то в торец здания, во дворик; железные ворота открылись, впуская катафалк, и с грохотом захлопнулись за ним. Дежурный велел им дожидаться в машине, и спустя двадцать минут из здания появился немолодой офицер в гестаповской форме, сапогах для верховой езды и повязке со свастикой на рукаве. Знаком он приказал им выйти из катафалка.

— Подпишите, — произнес он на французском с сильным акцентом и сунул Мари-Франс папку-планшет. Та послушно написала свое имя там, куда указывал его обтянутый перчаткой палец.

После этого нацист открепил от планшета пару листов бумаги.

— Свидетельство о смерти. Разрешение на захоронение. — Он обвел женщин холодным взглядом. — Никаких поминальных служб. Похороны должны состояться в течение двадцати четырех часов. Единственная информация, допустимая на надгробии, это имя и даты. Все ясно?

Мари-Франс молча кивнула.

Мужчина развернулся на каблуках и вернулся в здание. Мари-Франс говорила, что это ужасное место, и теперь Оливия поняла почему. Из окна внезапно донеслись пронзительные крики. Несколько долгих минут женщины слушали эти вопли страданий и ужаса, а потом они столь же внезапно смолкли.

Оливия почувствовала рвотный позыв. Желудок был пуст, но все равно пытался вывернуться наизнанку, заставив девушку сложиться пополам. Когда ей стало легче, она вернулась к катафалку и пробормотала извинения Мари-Франс, но та, казалось, ничего не видела и не слышала.

Они сидели и ждали. Время двигалось мимо тяжело и неумолимо, как грохочущий поезд. Крики стихли. Даже шум оживленной улицы за стеной был еле слышен. Оливия остро ощущала вес своего нерожденного ребенка. Понимает ли он, что лишился отца? Какое будущее ждет их с малышом без Фабриса?

Может быть, сердце у нее просто остановится и весь этот кошмар закончится? Тогда Оливия воссоединится с Фабрисом, и если существует жизнь после смерти, они непременно будут вместе. А если нет, хотя бы не будет и боли. Впрочем, девушка хорошо понимала, что нынешняя боль не идет ни в какое сравнение с той, которая ожидает ее позже, когда пройдет первый шок от потери. Впереди ее ждали целые годы и океаны боли.

Грубая команда вывела Оливию из оцепенения. Водитель катафалка и его помощник открыли задние двери, а со стороны здания показались два солдата, которые несли фанерный ящик — казалось, слишком маленький, чтобы туда поместилось человеческое тело, некогда принадлежавшее Фабрису. Ящик бесцеремонно сунули в катафалк и жестом велели выезжать к воротам, которые уже начали открываться.

Машина тронулась под шелест хлопающего на ветру огромного красно-черного знамени со свастикой. Катафалк медленно ехал на Монмартр. Оливия положила руки на дешевую фанерную крышку гроба, а Мари-Франс не сводила опухших глаз с выданных ей бумаг, пытаясь прочесть написанное.

— Тут сказано, он умер от сердечного приступа, — бесстрастно произнесла она. — Ему было всего двадцать шесть.

Ящик выгрузили в гостиной Мари-Франс. Водитель пообещал вернуться с приличным гробом завтра утром, сразу после окончания комендантского часа. Мари-Франс открыла металлические защелки, и они заглянули внутрь.

Из одежды на Фабрисе было только исподнее. Тело, которое Оливия так любила, которое светилось изяществом в каждом своем движении, теперь было изломано до неузнаваемости. Бледная кожа превратилась в карту странного мира с континентами и островами, где синими и алыми пятнами было отмечено шествие боли. Вмятины указывали на сломанные ребра,