Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

– В конце концов, она сама виновата, – сказал судья. – Не надо было лезть, вообще не нужно всю эту бессмыслицу делать. Сидит в ней этот черт…

– Это не черт. Это ангел с мечом.

– Ну да, ангел! – сказал Дмитрий Петрович. – И мама ее, если честно, тоже была тот еще фрукт. Ну а кем она еще могла быть с фамилией Блюмкина?

– Я вас сейчас высажу, если будете гадости говорить, – сказал Юнатов, доставая из бардачка пистолет с длинным стволом. – Вас совесть гложет? Ну так не надо ни на кого переваливать. Она не за то вас сейчас гложет.

– Наблюдательный, черт… – сказал Журков и зашуршал бумагой в сумке. – Мне Антонина с собой еще пирожков и бутылку запаковала, чтобы задобрить на всякий случай… Вас не смутит, если я отхлебну?

– Извольте, – разрешил Юнатов. – Только мне грамм полтораста оставьте, я тоже приму, когда с собакой пойду гулять. За Настино здоровье…

– Уберите только оружие, оно зарегистрировано, но лучше им не махать, а стреляться я пока не буду, не ждите, – сказал судья и сделал хороший глоток. – А что хоть за собака у нее? Породистая?

– Ну да, как же… – Юнатов бросил пистолет обратно в бардачок. – Она ее на улице в том году перееханную подобрала, хвост крючком. Впрочем, ласковая собачонка, людей любит…

– А я, знаете, не люблю собак… – сказал Дмитрий Петрович. – И не только собак. Я вот думал, может быть, я ту женщину в Тудоеве когда-то любил? С кудряшками… Вот прямо до сегодняшнего дня так и думал. А сегодня наконец понял – нет…

Темнота над переездом осветилась, в ней видны были капли дождя – приближался поезд, и рельсы загорелись серебром.

– А в тот раз я на попутке уезжал, у меня денег не было даже на билет на электричку, рубль тридцать стоил, что ли… – сказал Журков. – И вот едем мы с дядькой на ЗИЛе, и так же тут шлагбаум – бац!.. Минут пятнадцать простояли. И я все эти пятнадцать минут думал: выскочить, что ли? Может, судьба? И совсем уже за ручку было схватился, а тут шлагбаум – раз! И поехали… В стройотряд одну книжку запрещенную кто-то привез, а еще кто-то стукнул, тут комсомол, штабы… Я позвонил с почты отцу, а он у меня тоже судьей тогда работал, и он мне: немедленно домой.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил Юнатов.

– Не знаю… – Судья еще хлебнул из горлышка. – А может, зря я не выскочил тогда? Как ты думаешь, а?

Налетел пассажирский, просквозил перед ними цепью светящихся, загадочных чьей-то чужой жизнью окон, и опять стало тихо.

– Неумолимая честность… – сказал Юнатов.

– Как?

– Неумолимая честность. У анонимных алкоголиков есть такая фишка, я полгода к ним на собрания ходил, но потом все равно напился, зато вот это запомнил.

– Не помогает? – спросил судья.

– Как не помогает, – сказал Юнатов. – Многим помогает. Но только если есть вот эта самая неумолимая честность. Надо снова, что ли, сходить…

Зуммер смолк, огни погасли, и шлагбаум поднялся. Юнатов тронулся. Мотоцикла нигде не было видно – видимо, его еще днем укатили как вещдок.

– Эд! – позвал судья. – Эд, дурья твоя голова, хочешь тоже пригубить?.. Спит, что ли?

– Похоже, уснул, успокоился, – сказал Юнатов, посмотрев в зеркальце и ничего там не разглядев в темноте.

– Завтра же его отправим отсюда на хрен, – сказал Дмитрий Петрович. – Конечно, будут некоторые проблемы, жениться ведь они не успеют, дочь с ребенком к нему тоже вряд ли сразу сможет уехать. Отсюда-то выпустят, но Штаты могут визу не дать – там формализм страшный, а они еще не в браке. Но профессору теперь сюда лучше не соваться, да?

Юнатов молчал – дворники работали отлично, как и все в этой машине, но моросило впереди в свете фар, а на шоссе, ведущем к городу, стали попадаться встречные, и надо было внимательно следить за мокрой обочиной.

– Пока они тут раскачаются дело возбудить, еще Захарченко обещал потянуть, Эд как раз будет уже там. А вы ему туда запись перешлете – по ней же видно, что ничего бы не случилось, если бы другая машина его не толкнула?.. Но если вы будете про это писать, меня не упоминайте, если можно. Председателю суда я сам все объясню, он поймет, у него тоже дочь – не приведи господи…

– Алиби, – сказал журналист.

– Что – алиби?

– Вычитал там, нагуглил, пока за решеткой сидел, – пояснил Юнатов. – Про этого самого Бахтина, про которого пишет диссертацию ваша хорошая дочка Дарья. У него интересная мысль есть: у нас нет алиби в бытии. То есть никто не имеет права сказать: мол, меня там не было, я не видел, не заметил, отвернулся как раз в этот момент… Интересная мысль, да?

Он покосился на судью, но тот тихонько захрапел – сделал вид, что тоже уснул. Ближе к городу на шоссе появились фонари, вести стало легче, дождя тут не было, а фонари освещали розовым светом лимонные деревья. «Зачем же осень так прекрасна в Тудоеве? – думал Юнатов. – И ведь все знают, что будет дальше – зима, то есть смерть. А впрочем, смерти, наверное, нет…»

И он промурлыкал: «Honesty is such a lonely word»…

Зал ожидания. Не-детектив

Памяти ЮльПалны, моей рыжей учительницы по литературе, и как всегда, слишком поздно…

Если есть еще позднее слово, пусть замолвят его обо мне.

Булат Окуджава

Сыщик

Шура Сыщик, как он любит представляться, а на самом деле подполковник тогда еще милиции, но в отставке, Александр Швачкин обстоятельно устраивается на подоконнике между седьмым и восьмым этажами панельной девятиэтажки, а пальто пристроил пока на перилах. Открыл внутрь окно, откуда сразу пахнуло холодом и сыростью, попробовал протереть его наружную сторону тряпкой, брошенной кем-то у мусоропровода, но стало только еще мутнее. Снова накинул пальто – придется постоять на сквозняке – достал из кармана перламутровый театральный бинокль, нацеливает его вниз.

– Откуда у тебя такие окуляры, от прабабушки? Она у тебя из бывших? – спрашивает чересчур любопытный, хотя и не очень умный капитан Василий Ивакин.

– Из бывших, из бывших, я сам тоже уже из бывших, – говорит Швачкин, настраивая бинокль. – Мы стрелять из снайперской винтовки сегодня ни в кого не будем, так что и четырехкратного увеличения хватит, зато он в кармане умещается и обзор широкий.

Как ему объяснишь, что такое театр и что такое для него, Шуры Сыщика, театральный бинокль? Но отношения должны быть сдержанно демократичными, и он добавляет:

– Я его из вещдоков стырил – давно, еще при советской