Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
– А что же не вернул?
– Она вышла уже в другой стране, – говорит Швачкин. – Но и я за десять лет изменился, поэтому и не вернул. Микрофон на тебе? Скажи что-нибудь, я проверю.
– Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять…
– Уй!.. – говорит Швачкин, морщась и сдвигая наушники. – Так я оглохну.
– Там кнопочка есть: один раз нажал – громче, два раза – тише, потом опять как обычно. Попробуй. Вышел зайчик…
– Ага, понял, вот так нормально.
– Это направленный, японский, последняя модель, месяц назад подвезли, – говорит Ивакин. – Метров с десяти даже шепотом слышно. А связь с наушниками на расстоянии прямой видимости хоть километр.
– Ты тоже будешь слышать?
– Нет, как бы я в наушниках среди них ходил? Похороны все-таки, не дискотека. Да и вторую пару все равно кто-то уже стибрил. Я маленький жучок в ухо вставлю, он почти незаметный, а микрофон от него будет у тебя, будешь руководящие указания мне сверху раздавать. Вот сейчас попробуй…
– Алё! Слышно? Тогда слушай мою команду, капитан: вали вниз!
– Может, ты мне хоть какие-то вводные дашь, я же тоже не могу так вслепую работать, а тебе они больше рассказали, – говорит Ивакин, нехотя застегивая молнию на куртке.
– Ну да, конечно, расскажут, – бурчит Швачкин. – Еще схему нарисуют, где чей офшор… Это и жене родной никто не доверит. Куча всяких акций на него записана, заводов чуть ли не полгорода, теперь это все как-то будут делить. Завещание то ли есть, то ли нет, никто пока точно не знает.
– В протоколе же ясно написано, – говорит Ивакин, – лежал на платформе у лестницы, скрюченный. Значит, замерз. Вопроса тут нет, а отказное определение уже есть, точка. Зачем им доказывать, что это было убийство?
– Затем, что если это убийство, то должен быть и убийца, – говорит Швачкин. – А если есть заказчик, то надо смотреть, что там будет в завещании. Может, он и сам пьяный упал, а может, его кто-то с этой лестницы столкнул – мы же с тобой были на станции и ее осматривали. Правильно сделали, что заехали, там и так и так могло быть. Но нам деньги платят, чтобы мы отработали версию убийства. Нароем – заплатят больше.
– Ну смотря сколько, – говорит Ивакин. – Если надо, напишем им детектив. В долларах хоть заплатят? После прошлого августа с киндер-сюрпризом меня в рублях не устроит…
Пора как-то ставить его на место, пусть он даже при исполнении капитан, но не чета Шуре, легенде убойного отдела. Он Ивакина помнит еще стажером, а сейчас его сдал напрокат за десять процентов от гонорара того отдела начальник. Рекомендовал как сметливого и исполнительного, но пока этой исполнительности что-то незаметно.
– Капитан, вам просто неохота на улицу, там противно и холодно, я понимаю, – говорит Швачкин, поднося к глазам бинокль. – Но ваше место там, вон сколько народу собралось. Активных мероприятий не проводим, ксиву зря не вытаскивай, переходи от группы к группе, наблюдай, а я буду ставить задачи.
– Нормальные люди пистолеты тырили, а этот – бинокль, – говорит Ивакин, спустившись на полпролета и как раз перед тем, как зайти в лифт.
– Тебе этого не понять…
Но Ивакин уже лязгнул дверцей допотопного лифта и уехал вниз. Немного злясь и посмеиваясь над собой, Шура Сыщик поерзал на подоконнике и принялся наблюдать. Летит редкий снежок, внизу сразу тающий на черном асфальте и в марте уже никому не нужный, – смотреть он не мешает, зато придает картине некоторую как бы театральность.
Давным-давно Швачкин играл в любительском театре в университете – считай, профессионально увлекался, хотел даже одно время стать актером, а стал опером. Тут это тоже пригодилось: часто приходилось кем-то прикидываться, гнать всякие байки, так что он и забыл, какое у него собственное выражение лица. Но осталась с тех пор привычка представлять себе все как бы на сцене. Случалось ставить и необходимые в оперативной работе разводки, но больше по душе ему была роль не режиссера, а зрителя. И теперь, разглядывая растущую толпу, Шура Сыщик прикидывает: если бы он ставил спектакль, то столько актеров на сцене нужды бы не было собирать – а просто прожектор выхватывал бы то одну группу, то другую, а в темноте артисты между ними перебегали бы. В конце концов, не все ли мы взаимозаменяемы? Вот этот умер, и что с того?.. Ненастоящий снежок лучиками сыпался бы с колосников, придавая сцене лирическую достоверность…
Отделанное черным мрамором кубическое здание внизу тоже похоже на театр, но на самом деле – и сейчас Швачкин проговорил это театральным шепотом: «Траурный!.. Зал!» Почудилось даже, что снизу в ответ донесся похоронный марш Шопена, но нет, в ухе у него сказало только: «Нет, ты глянь, сколько народу-то, сука!»
– Так ведь и человек был какой!.. – говорит Шура в микрофон и задумался: «А какой?» Шут его знает. «Влиятельный». Песни покойного про любовь и неволю еще лет десять назад распевали в каждом ресторане, потом Цесарский был депутатом, и в ресторанах их, наверное, запретили, а потом он куда-то пропал. Из досье, которым Шуру снабдили в банке, выходило, что сильно пил, даже срывал записи, когда вел ток-шоу на областном телевидении в девяносто четвертом, но с тех пор уже лет пять как завязал и то ли на этой почве двинулся умом, то ли еще как-то, но заперся в загородном доме и почти ни с кем не встречался, а с последней молодой женой был в процессе развода, только вряд ли она теперь станет в этом признаваться.
Марина, Фа-Мажор
Марина вызвала к гостинице такси и уже из машины позвонила Фа-Мажор, чтобы выходила. Вон она стоит у подъезда под дождем и слепо щурится, хотя и в очках, нос у нее красный, а в руке черная клюка, но кажется, если она на нее обопрется, палка ее веса не выдержит. Она и четверть века назад выглядела нелепо, с огромной задницей, только без клюки. Марина вышла из машины, чтобы помочь старухе сесть, та загружалась долго и неумело, словно и на такси до этого не ездила, а потом зад машины под ней просел.
– Мы не опаздываем?
– Нет-нет, Любовь Ароновна, мы даже раньше времени приедем.
Это тоже был ее пунктик – на урок она всегда приходила заранее и сидела в пустом классе, а если кто-то из учеников опаздывал, очень расстраивалась и шмыгала этим своим носом. В училище она преподавала сольфеджио, которое никто не любил, но саму Фа-Мажор скорее любили: она была одинока, будто жила в училище, и все концерты тоже устраивала
