Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
– Ты не простудишься, Марина? – заботливо спрашивает она, щупая рукой полу плаща, в котором та прилетела из Лондона. – Надо было мне кофту тебе захватить поддеть.
– Ничего, у меня там свитер, вот только цвет у плаща неподходящий, желтый. Ничего, как вы думаете?
– Ну ты же на гастролях… А ты же должна была уже улететь?
– Вот узнала, что он… – Приезжая замялась. – И решила в Лондон не возвращаться, полечу через Москву сразу в Лос-Анджелес, у меня еще через два дня только концерт.
– Какая ты стала! – с восхищением говорит Фа-Мажор. – Звезда!
– Это в первую очередь благодаря вам, Любовь Аронна…
Училка смутилась по-детски, а водитель поменял режим дворников, и те стали бешено разгребать на лобовом стекле грязную жижу.
– Так вас там не ждать? – спрашивает он, покосившись в зеркальце.
– Нет, там автобусы до кладбища будут, – говорит Марина.
– А по радио говорили, сегодня еще Сергея Цесарского будут хоронить.
– Так мы как раз к нему и едем.
– Да?! Так вы его лично знали?
– Конечно, он у нас на виолончели играл, – говорит Фа-Мажор с гордостью, а голос у нее скрипучий, и интонации, как в школе.
– Не может быть! Его же вся страна знает! Он же свои песни сам сочинял и музыку для них писал! Хотите, я вам пока заведу? У меня есть…
Он полез в бардачок за кассетой.
– Ой, не надо, – говорит Марина. – Не то настроение сейчас.
Наверное, первую часть фразы она сказала все-таки слишком резко, водитель, видно, обиделся и замолчал.
– Остановите тут, у цветочного. Любовь Аронна, не выходите, я на вашу долю тоже куплю. Хризантемы или розы?
– Нет, я должна сама, – говорит Фа, тяжело вылезая из такси. – Нет, я уж сама, – повторяет она в цветочном, пресекая Маринину попытку за нее расплатиться. Она выбрала белые хризантемы, а Марина, чтобы не повторяться, темно-красные розы. – Дело в том, что я чувствую свою вину перед ним…
– Вы? Да вы-то в чем же виноваты? – говорит Марина, расплачиваясь карточкой не нашего банка.
– Не надо было ставить его с вами на том выпускном концерте. С этого все началось. А он плохо играл, концерт был самый провальный за все мои годы…
Они вышли из магазина и на минутку остановились на улице, чтобы договорить. Летит снежок, медленно тает на полях шляпки Фа-Мажор, не достающей ей до носа.
– Конечно, тройной концерт, пусть только первую часть, это и после консерватории не каждый сыграет, – говорит Марина. – А Сергей вообще в ноты не попадал, но это только вам и выпускникам в оркестре было заметно, а родители были в восторге…
– Нет, это была педагогическая ошибка, – говорит Фа, одной рукой прижимая к себе хризантемы, а другой опираясь на клюку, которая, однако, ее выдерживает. – Если бы не это, он бы вырос другим человеком…
– Наверное, мы все должны были вырасти другими людьми, но в той, другой стране.
– При чем тут страна? – сердито говорит Фа. – Вот ты же стала звездой.
– Ну он тоже стал звездой, – говорит Марина. – Вон даже водитель такси его знает. Он уже из колонии вышел знаменитым… еще не вышел, а его песни уже чуть ли не по радио распевали. Приехал ко мне тогда в Москву, а я еще училась на четвертом курсе, а он уже такой, на белом коне…
– Он приезжал к тебе в Москву? Ты мне не рассказывала…
– Да, не рассказывала, я не люблю об этом вспоминать…
Марина видит за спиной Фа-Мажор афишу, с которой на нее глядит, только в темно-зеленом платье, ее собственный портрет: «Марина Черкасова, лауреат международных конкурсов, гордость нашего города, 8 марта в честь своих соотечественниц… Бетховен, Чайковский, Моцарт, Брамс…»
– Ну, пойдемте в машину, – говорит она, стараясь повернуть старуху так, чтобы та не увидела афишу, – вам еще много придется там стоять.
– Погоди, ты должна понять, но я не хочу, чтобы чужой человек это слышал. Это было пустое обещание, которого я не исполнила. Вы с Мишей поступили в консерваторию, но Сережа, конечно, провалился, с этого все началось, все его несчастья.
– Какие несчастья, Любовь Аронночка! – говорит Марина, мягко пытаясь увлечь ее все же в машину. – Он потом заработал кучу денег, наверное, даже больше, чем я за все мои концерты, и если бы не пил, у него была бы счастливая жизнь…
– Он был добрый, благородный человек. Он ничего не обещал, а просто делал. Знаешь, в последние годы, когда бросил пить, он иногда заезжал ко мне и оставлял мне деньги. Я отказывалась, но он оставлял и уходил. А у меня пенсия… А, ладно!
Она заковыляла к такси, и Марина подержала ей дверцу.
– А Миша на похороны не собрался? – спрашивает Фа-Мажор, когда они уже поехали. – Ну конечно, это ты оказалась в городе случайно, а Миша-то сейчас где?
– Должен быть в Берлине. Что это вы про него вспомнили, у вас же вон сколько было учеников?
– Но ты же собиралась за него замуж, ты мне писала? Что-то не сложилось?
– Да, что-то не сложилось, – говорит Марина. – Нет, регулярно мы с ним не общаемся. Пару раз как-то пересекались на концертах. Он вторая скрипка в квартете, иногда даже первая, но не солист. А мог бы стать. Что-то не сложилось…
Такси уже заехало в ворота траурного комплекса, где много машин и людей. Выходят, идут, Марина поддерживает старуху под руку, взяв у нее хризантемы тоже.
– Как же я ненавижу эти голубые ели! – говорит Фа-Мажор. – Мне же теперь так часто приходится здесь бывать. И марш Шопена слышать уже не могу, хотя он, Шопен, в этом уж никак не виноват. А ели эти они специально, наверное, на кладбищах сажают, они сами как будто неживые. Вон деревья, видишь, – голые, но через два месяца там будут листья – это тоже обещание. А эти голубые как искусственные цветы, мертвечина.
– Не переживайте, Любовь Аронночка, – говорит Марина. – Если кто-то ему что-то пообещал и не исполнил, так это я. Вы не все знаете… А! Смотрите – вон вице-губернатор! Наверное, кроме вас, это будет тут единственный человек, которого я знаю. Он там у них устраивал прием какой-то дурацкий по случаю меня…
Джина
Неудобно быть собакой, собаки слишком сосредоточены на своем, чуть под машину два раза не попала. В остальном я не помню, как нашла и добежала, – собаки вообще не помнят событий, только людей и то, что с ними связано. Следы! Все только следы, всегда все уже после… Хотя я, наверное, все же какая-то особенная собака или даже не совсем собака – слишком много помню и знаю.
В вообще другой жизни, в которой мы с Абсантовым катались
