Плавучие гнезда - Полина Максимова

видеть. В любом случае даже этот маленький животик казался мне чем-то обособленным от меня самой. Есть такое заболевание – расстройство схемы тела. Когда человек искаженно воспринимает собственные размеры, массу или форму. Например, ему кажется, что его конечности раздваиваются, ноги начинаются прямо от шеи, голова тяжелеет или сдвигается, а нос становится слишком мягким, будто сделанным из ваты. Иногда мужчины с таким заболеванием могут побрить только одну половину лица, потому что не чувствуют другой.

Те же ощущения у меня были в отношении моего живота. Мне казалось, что кожа на нем стала сухая и натянутая, вот-вот потрескается, а если его потрогать, он был холодным, будто в нем и не было никакой жизни. Я не хотела к нему прикасаться.

Теперь я часто лежала в ванне. Я погружалась в воду и приподнимала свой зад так, чтобы из-под воды вылезал живот. Он был как остров. Одинокий остров, открытый всем ветрам. Я лежала в теплой воде, пока мой живот замерзал снаружи.

Я занималась только наблюдениями за собственным животом, не за самочувствием, не за развитием плода, именно за животом. Хотя мне надо было уже наконец обследоваться у гинеколога и встать в очередь на приоритетное переселение, ведь именно это и было моей целью. Но я ничего из этого не делала.

С тех пор как я забеременела, я стала вспоминать своих родителей. В интернете я пыталась найти истории детей, которых собственные родители будто не принимали в семью, потому что они слишком сильно любили друг друга. Но я ничего не находила. Психологи утверждали, что дети любящих друг друга родителей воспринимают эту любовь как направленную на них самих, они и есть эта любовь, поэтому такие дети самые счастливые и психологически здоровые.

Я пыталась понять, что со мной не так, почему я не хочу ребенка, почему я так боюсь материнства. Я думала про свою мать и вспоминала, как отчаянно я хотела, чтобы она любила меня.

Дача друзей родителей – мы часто там бывали. Днем, как я и рассказывала Льву, я лежала и читала, но вечера проводила со всеми на кухне. Однажды на день рождения хозяина дома приехали их знакомые. Несколько семей – мужчины и женщины с детьми. Родители отправляли меня гулять, но я хотела сидеть со взрослыми. Мне тогда было тринадцать.

В тот вечер мама разрешила мне накрасить губы и надеть ее серьги – круглые шарики цвета звездного неба. Теперь я знаю, что этот камень называется авантюрином.

Я села между мамой и папой и всеми силами старалась привлечь их внимание. Я ела то же, что и они: сыр, нарезанный кубиками, фаршированные яйца, тарталетки с красной икрой, картофельную запеканку с курицей, торт с вишней, которую терпеть не могла, и даже пила кофе со всеми.

– Может быть, тебе добавить сливок, милая? И сиропчика шоколадного сверху? – спросила меня мама, но я отказалась.

А еще один из мужчин налил мне вина. Я залпом опустошила те три глоточка красного, которыми меня так щедро одарили. Мне показалось, что я опьянела, и я стала вести себя как мама. Я наблюдала и повторяла все за ней: выгибала поясницу, громко смеялась с ней хором, била папу по руке, когда он шутил.

После ужина взрослые собирались играть в монополию. Мама была пьяна, но не настолько, чтобы не заметить, что я веду себя странно. Я ее раздражала.

– Иди поиграй на улице вместе с другими детьми, – сказала она.

– Нет, мамочка, прошу тебя! Я хочу остаться играть с вами в монополию! – заныла я, взяла папу под руку и прижалась к нему.

– Ты понятия не имеешь, как играть. Взрослые хотят расслабиться, твое присутствие здесь ни к чему, – строго сказала она и стала отрывать меня от отца.

– Нет! – чуть ли не выкрикнула я, и мама больно сжала мое запястье. Я ахнула.

– Вон из-за стола, – злобно прошептала она мне на ухо.

Я вытаращилась на маму. Кожа на ее лице покраснела, несмотря на густой слой тонального крема, который скатывался на подбородке. Ее нос тоже покраснел и блестел от кожного сала. В складке на веке собрались розовые тени, а тушь осыпалась. Я всегда завидовала ей и ее красоте, но не в ту минуту. Мама постарела, а я наконец-то смогла разглядеть ее недостатки. Я молча вынула из ушей ее серьги с авантюрином, положила их рядом с маминой тарелкой и вышла из-за стола. Хоть я и сделала то, что мне сказала мама, я чувствовала, что победила. Единственное, что меня расстраивало: папа не вступился за меня, не одернул маму, не позвал меня остаться, он просто промолчал.

Я отправилась на улицу искать ребят. Обошла дом, прошла мимо бани, цветочных клумб и теплиц. Между грядками с клубникой и кустами с малиной они сидели в кругу. Услышав, как мои сандалии шуршат по траве, они обернулись.

– Что, надоело с бухими взрослыми торчать? – спросила дочка хозяев дома. Ее звали Лика.

– Да пошли они, – сказала я.

Ребята засмеялись и расцепили свой круг, чтобы я могла к ним присоединиться. Я села между Ликой и чьим-то сыном.

– Илья, – представился он.

– Аня. Очень приятно, – кивнула я.

Они играли в бутылочку.

– Мы уже все перецеловались, – гордо заявила Лика. – Так что крути ты.

Я крутанула пустую полуторалитровую бутылку из-под кока-колы. Но она почти на сдвинулась с места из-за неровной земли и травы, указав на Илью, который сидел слева от меня.

– Как же вы играете в бутылочку, если она совсем не крутится?

– Забей. Ты целуешь Илью, – усмехнулась Лика и пихнула меня в бок так сильно, что я пошатнулась и завалилась прямо на него.

От Ильи пахло забористым гелем для душа или дезодорантом, с которым он переборщил. Но хотя бы не потом, решила я, и развернулась к нему.

Я чувствовала себя старше и опытнее их всех, несмотря на то что, по словам Лики, они все уже перецеловались, а я не целовалась еще ни разу в жизни. Я видела это в кино, видела, как целуются мама с папой, и была уверена, что я тоже умею это делать. К тому же те три глотка вина, что я выпила за ужином, добавили мне храбрости и самоуверенности.

Я придвинулась к Илье и потянулась к нему, закрыв глаза. Коснулась губами его губ и почувствовала усики, которые уже можно было бы и сбрить, но, видимо, его родители не разрешали это сделать, а может быть, он сам не догадывался. Я разомкнула губы, и Илья залез языком мне в