Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

Староста объявил собравшимся, что для работы на узловой станции нужны добровольцы. На слове «добровольцы» сделал особый упор.

Люди молчали.

Потом с полузабытыми из прошлой жизни интонациями заговорил о долге и необходимости. И вновь напряжённая тишина.

Лишь когда сказал, что расплачиваться за работу будут хлебом, толпа встрепенулась. Только добровольцев так и не нашлось.

И тогда резким и твёрдым голосом староста прокричал:

— Ты!.. Ты!.. Ты!.. — и в кого упирался его толстый, посиневший на морозе палец, тот невольно сжимался и чернел. — Месяц поработаете и вернётесь.

На Насте тот палец не остановился. Видно, смутил её живот, грузно выпирающий вперёд.

Молчаливые и подавленные, люди стали расходиться, а она продолжала стоять. Потом несмело подошла к старосте и тихо попыталась уточнить:

— Алексей Фёдырыч, а точно хлеба дадут? Мукой или как?

Староста бросил мрачно:

— Шла бы ты, Настасья, домой!

— И много дадут? — продолжила заискивающе пытать женщина.

Маленький щуплый полицай вытянул тонкую шею в её сторону и просипел вместо старосты:

— Да-да! Много-много дадут, всем хватит, — и хихикнул, но Настя того не заметила, поспешила предложить, что может вместо себя старшую дочь отправить:

— Может, что заработает, она сильная, работы не боится.

И теперь мать не могла простить себе проявленную слабость.

В тот день, ставший для всей деревни переломным, когда на большой машине приехали солдаты, люди меньше всего ждали чего-то страшного и ужасного. Осторожные опасения: мало ли что — но не больше.

Когда в предвечерних, заклубившихся серым сумерках раздался раздирающий всё внутри крик, животный страх разом придавил всех. И воочию раздвинулись адовы теснины.

Из домов выгоняли старых и малых. Гнали всех. В доме оставаться не разрешалось никому. Матери не успевали одеть детей; стариков вытаскивали из насиженных углов.

Под зловещий ухарский свист мордатого полицая стекался, оглушительно содрогаясь, гонимый люд к малашенковской избе, где стояли Катерина и старик, а у ног их лежали тельца годовалых мальчиков.

Катерина вырывалась из крепких мужских рук и, пронзая истеричным животным криком морозный воздух, тянулась к малышам.

Сам дед Малашенков с искажённым от кровавых подтёков лицом стоял меж двух рыжих солдат-финнов. Старик, подаваясь от боли вперёд, старался выровнять своё тело, меж тем затравленно просил о пощаде.

Их вновь били на глазах у всех. И били так, что у каждого видевшего от страха и боли обморочно дрожало нутро, а щуплый полицай Герка пробегал сквозь понурую толпу и, взвизгивая поросёнком, кричал:

— Смотреть! Смотреть на них! Кто глаза отведёт — убью!

Затем избитых втащили в дом. Следом через разбитое окно бросили к ним детские трупики, — и вспыхнул дом огромным костром.

Всё это время на срочно сбитом помосте с виселицей стоял в белых исподних портках Сашко с фанерным плакатом «Партизан!» на груди.

Весь в страшных кровоподтёках, со скрученными за спиной руками в локтях, с грязным кляпом во рту и округлившимися от ужаса глазами, — мужчина от переживаемого бессилия за сродных страдальцев мучительно мычал и рвался судорожно к ним. У ног его на помосте лежал убитый грузин.

Было удивительным, что Настиному дому повезло — скорбный жуткий переполох обошёл стороной.

Мимо дома медленно тащились-проплывали ужатые силуэты. Вскоре ничего не стало видно, тени исчезли в стороне от их избы, до стен которой вдруг стали доноситься страшные крики. Звуки долетали до наружных стен, бились-ломились и возвращались куда-то вглубь улицы.

Прибежал бледный Васька.

— Ты где был? — встревоженно спросила мать.

— Ой, мама, мамочка, — перепуганный мальчишка поведал матери шепотком. — Там около Малашенковых народу нагнано жуть. Всю деревню согнали. Там вешальницу сколотили. Дядька Сашко весь избитый стоит. На нём фанерка с надписью «Партизан» болтается. Его вешать будут. И деда, тётку Катерину избили, а мальчишек… Ой, мамочка, я убежал, страшно!

— Да, страшно, очень, сынок, страшно, — выдохнула подавленно Настя.

И вновь, который раз за день, страх близкой смерти пронзил её насквозь.

Округлившимися от неожиданности глазами дети смотрели, как кто-то с большой котомкой за плечами неуклюже втиснулся в двери, волоча за собой клубы морозного дыма.

Отчуждённая от всего, но с забродившей в ней вдруг радостью, Маша ввалилась в избу, но не успела что-либо рассмотреть — всё поплыло перед глазами. Поплыло и исчезло.

Обрадовавшись было, Верочка вскрикнула:

— Маша! Машенька пришла, — и осеклась вмиг, увидев, как сестра бросила котомку у стола и грузно упала рядом.

Перепуганные сестрёнки окружили её. С улицы прибежала мать и в испуге замерла у порога. Потом наклонилась над дочерью и тихо выдохнула:

— Милая моя, спит она, милая моя… — кричало и разрывалось сердце то ли от нечаянной радости, то ли от измождённого вида пришедшей дочери.

С девочками они разули и раздели Машу. Васятка оттащил сестру от стола в тёплый угол у печки: пусть поспит там пока.

Помимо хлеба, бутылки растительного масла и соли, мать нашла в дочерниной котомке большой ком смёрзшихся свиных кишок.

Разбирая всё это, мать плакала, не замечая и не стыдясь детей, которые сидели вокруг стола и смотрели огромными глазами на невиданное и напрочь забытое богатство.

Настя растолкала детей по лежакам. За грудиной давило. Тянуло болью. Начала кормить малышку, но быстро сунула ребёнка назад в зыбку. Вышла в сени. Вернулась. На улице творилось что-то невообразимое. Стягивало холодом нутро.

Неожиданно огнисто вспыхнуло в конце улицы, и, разрастаясь, огонь яркими бликами ворвался в дом. Заплясал по стенам. В дверь громко и требовательно торкались с улицы. Сердце окончательно сжалось.

Из своего закута высунулся Васька. Шикнула, чтобы спрятался, а сама продолжала в недоумении стоять посреди избы.

В дверь уже не били — её выломали.

12

Растворился короткий зимний день в предвечерних сумерках; промелькнул искрой и потух. Только для Маши этот февральский день тянулся и тянулся. Тянулся вечность.

Уставшая от месячной, изнуряющей организм работы на железной дороге, она брела со станции — возвратный путь её до дома удлинился до бесконечности.

Многокилометровая дорога заняла собой день с тусклого утра и до вечерних сумерек. Механически переступая ногами и не чувствуя отяжелевших от работы и холода рук, девушка шаг за шагом уходила в забытьё.

И казалось ей, что идёт медленно вдоль забора одного из больших домов на станции. Маше хотелось дотянуться до него, но забор отодвигался в сторону, и она никак не могла, чтобы выдохнуть от усталости, прислониться к нему.

И так всю дорогу. Забудется — наклонится, чтобы отдохнуть, — и не может: забор, как живой, всколыхнётся, но не