Девоньки мои - Людмила Лаврова
А Сережке от этого ни жарко, ни холодно. Он отца трезвым видел всего пару раз, да и то ничего от этого хорошего не получил. Дядя Славик его ни в цирк не сводил, ни в зоопарк. Не до того ему было. Он сердился и лупил тетю Надю. А та потом замазывала синяк под глазом кремом «Балет» и ходила, опустив голову от стыда.
Дяде Славику стыдно не было. А ей, почему-то, было.
Даша тетю Надю жалела. Потому, что та была добрая и любила не только своего Сережку, но и вообще всех детей. Всегда конфетами угощала и за Дашкой присматривала, когда мама на смене была, а папа в командировке.
В такие дни даже дядя Славик вел себя «прилично». Не пил, а сидел тихонько на кухне, пока Даша с Сережкой бесились в комнате. Прыгали на стареньком скрипучем диване, играли в догонялки с котом Васькой или просто горланили песни, получая в награду аплодисменты от тети Нади. Она и сама умела хорошо петь, но делать это почему-то не любила. Даша как-то спросила у нее, почему она не поет, если так здорово получается, а тетя Надя ей ответила:
– Душа молчит, Дашенька. А если у души голоса нет, то и песня не получится.
– А когда душа у людей поет?
– Когда хорошо все. Когда родные здоровы и счастливы. Когда жизнь радует. Или когда грустно очень. Тогда тоже душа на волю просится.
– А вам не грустно и не весело?
– Права ты, Дашутка. Мне никак… Вроде и радуюсь тому, что Сережка рядом, муж опять же есть, мама здорова… А все равно петь не хочется… Несчастливая я… Поэтому, наверное…
– А когда люди счастливы?
– Когда любовь знают.
– То есть если меня мама с папой любят, а я их люблю, то я счастливая?
– Еще какая! Чем больше людей тебя любят, тем больше счастья!
– Тетя Надя, а я вас люблю!
– Знаю, Дашутка! Спасибо тебе! Знаешь… А давай-ка мы все-таки споем с тобой.
– Правда?
– Да. Что-то захотелось…
И Даша с удовольствием подтягивала вслед за тетей Надей «По Дону гуляет…» или «Светит незнакомая звезда…» Эти песни соседка любила и умела исполнять так, что даже дядя Славик пускал слезу.
– Надюшка… Звездочка ты моя…
Даше в такие моменты хотелось его стукнуть. И посильнее! Сам обижает, а потом звездочкой называет?! Куда такое?!
Но тетя Надя останавливала ее взглядом.
– Не надо, маленькая моя… Ни к чему. И в нем есть что-то светлое. Жаль, что показывает он это не часто…
Насчет света в дяде Славике, о котором говорила тетя Надя, Даша сильно сомневалась. Как может человек любить бутылку больше, чем своих близких? Она слышала, как мама как-то спросила у тети Нади:
– Надюшка, что ты не разведешься с этим иродом?! Сколько терпеть можно?! Молодая да красивая! Даже пацан готовый, и тот есть! Найдешь себе получше!
– Я-то найду, – соглашалась тетя Надя. – А его куда девать? Ты же знаешь, что он гол как сокол! И ни родни у него, ни кола ни двора! Куда он пойдет? Где голову преклонит?
– Терпеть, конечно, лучше!
– Нет. Не лучше. Но он мне не чужой. Отец сыну моему. Да и люблю я его. Пусть и по-своему. Я же помню, каким он был! Как ухаживал за мной, как на руках таскал, когда я Сережку носила. Я до туалета дойти не могла, так штормило! А он и тазик подставит, и обмоет меня потом, и сухарик выдаст, чтобы полегче стало. Мог, когда хотел…
– А сейчас почему не хочет?
– Не знаю… Распоясался совсем. Нить потерял. А я тоже хороша! Нет бы в разум вернуть – все жалею…
– Терпение не кончилось еще?! Да уж, Надежда! С тобой не соскучишься! Сережку бы пожалела! Каково ему все это видеть?
То, что тетя Надя задумалась, Даша поняла. А вот почему ничего не сделала – не очень. Так и жила со своим Славиком, переводя крем и пряча глаза от сына…
– Дашутка, ну что ты скуксилась? Пойдем! Зови Сережку! У меня сегодня пирожки с картошкой и грибами. Ты же любишь!
Даша еще раз оглянулась на арку, ведущую во двор. Скорая давно уехала, и ей ничего другого не оставалось, кроме как махнуть Сережке и топать вслед за тетей Надей к подъезду.
Пирожки были вкусными, но Даша даже одного не съела. Надкусила, чтобы не обидеть тетю Надю, и отложила в сторонку.
Мысли путались от страха за маму.
Сережка притих, глядя на свою подружку, а потом притащил новые карандаши и альбом с красивой картинкой, который ему купила мама.
– На! Только не плачь! Все хорошо будет!
Они долго сидели рядышком на диване, впервые не желая прыгать и веселиться, пока Надежда не разогнала их по кроватям.
– Ложитесь! Утро вечера мудренее!
Сережка попытался было поболтать с ней как обычно, но разговаривать Даше совсем не хотелось. Она укрылась с головой одеялом и притихла. Сон не шел, и Даша сначала немножко поплакала тихонько, так, чтобы не услышал Сережа или тетя Надя, а потом принялась слушать тишину, как учила ее мама.
– Ты притаись и слушай.
– И что будет, мам?
– Тишина хитренькая. Она никому не рассказывает о том, какие у нее секреты есть в лукошке. Но если ты захочешь послушать, о чем она пожелает тебе поведать, глядишь, и покажет, что у нее там интересного.
С тех пор Даша любила слушать тишину. Особенно, когда было грустно. Лежишь вот так в темноте, тихо-тихо вокруг. И вдруг где-то на кухне звякнет чайная ложечка, которой мама в чашке чай размешивает, или ее смех, тихий, почти неслышный за закрытой дверью, донесется до детской… И станет так легко и хорошо.
Мама рядом. Смеется? Значит, все спокойно. Можно спать…
Тишина в квартире тети Нади была совсем другой. Недоброй.
Вот прошел тяжело по коридору дядя Славик, вернувшийся с работы. Стукнул по столу чем-то тяжелым и заворчал, заругался на тетю Надю. А та ответила. Голос тихий, спокойный. Пытается уговорить мужа, чтобы не буянил и не разбудил детей.
Да только дядя Славик не слушает. Бубнит что-то все громче и громче. И
