Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
Улыбаясь и насвистывая, Фа направился домой. К тому времени ему исполнилось сто сорок четыре года.
30
В булочную заходит покупательница и болтает о китайцах в Тиволи, а Ингеборг не может избавиться от головной боли, вернувшейся к ней два дня назад.
— Сигни видела принца Кристиана, герцогиню Александрину и маленьких принцев, когда они выходили из кареты у входа в Тиволи, — говорит женщина с плохими зубами и жутким запахом изо рта, что, однако, не мешает ей безостановочно трещать. — Сегодня утром они приехали, чтобы посмотреть на китайцев. Тех, что выставлены напоказ в Тиволи. Вообще-то они были на пути в Орхус, на открытие дворца Марселисборг. Сколько же лет его строили, этот подарок от Ютландии! И вот они останавливаются, чтобы взглянуть на странных желтых созданий. Ха!
— Не они одни туда ходят, чтобы посмотреть на этих китаез, — говорит Генриетта. — Я слышала об одной ненормальной — она влюблена в одного из них. Стоит каждый день у изгороди с цветами и пишет любовные записки.
«Это она обо мне?» — думает Ингеборг и смотрит на Генриетту.
— Враки! — восклицает покупательница.
— Вот и нет. У них вроде даже было тайное свидание, — продолжает Генриетта. — На валу на Аматере. Как она вообще отважилась? Стоит только подумать обо всех вшах, блохах и прочей ползучей гадости, что идет от них прицепом!
— Если только ее семья прознает, блошиный укус будет наименьшей из ее проблем, — смеется покупательница.
«Это не обо мне, — успокаивается Ингеборг. — Но даже когда я пытаюсь думать о чем-то другом, мне невольно напоминают о нем».
Каждый день она просовывала новые карты-планы и записки через решетку в том месте, где они встретились в первый раз. Она даже спросила о нем одного из китайцев, что был на той стороне, но тот лишь покачал головой. Сань будто сквозь землю провалился — и бросил ее здесь.
Генриетта доверительно склоняется к покупательнице. Ингеборг видит синеватый гнилой нижний зуб во рту женщины и пытается сообразить, сколько времени потребовалось, чтобы зуб дошел до такого состояния, и как быстро его можно вырвать. Во всем Ингеборг видит время. В полосе косо падающего из окна света у ее ног. В покупателях, идущих к двери. В монетах, которые они пересчитывают. В хлебе, который кладут в формы и выпекают. Она видит время, потому что ее собственное время истекает. Как будто она стоит и смотрит на песочные часы, из колбы которых стремительно сыплется песок. А на Генриетту и болтливую покупательницу она смотрит, словно все наоборот, словно у нее в распоряжении все время этого мира.
— Если принц Фредерик или принц Кнут вырастут выше отца, придется пристроить башенку к крыше королевской кареты, — смеется покупательница.
— Эдвард говорит, что датчане — самая высокая нация в мире, — вторит ей Генриетта.
— Это наверняка из-за нашего менталитета.
— И хорошего хлеба, — добавляет Генриетта и протягивает болтливой тетке покупки.
Солнечная полоса у ног Ингеборг. Сдвинулась ли она? Ну хотя бы на дюйм?
— Что? — Ингеборг поднимает взгляд.
Генриетта качает головой.
— Ты не поднимешь настроения своим видом, — говорит она и решительно вытирает прилавок. — Давай-ка приберемся тут.
«Она права», — думает Ингеборг, когда Генриетта уходит в помещение пекарни.
И в этот миг открывается дверь.
— Ингеборг… — говорит он.
Он. Похудел. Кажется, скулы просвечивают сквозь золотистую кожу, красные губы притягивают к себе внимание.
Ингеборг не решается ничего сказать из страха, что он исчезнет, но тут за ее спиной появляется Генриетта с метлой в руке.
— Как он сюда попал? Смотри, он пялится на тебя, Ингеборг, — шепчет девушка. — Что же нам делать? Ханс уже ушел? Может, сбегать за Эдвардом?
— Я справлюсь, — тихо говорит Ингеборг.
Она выходит из-за прилавка и приближается к Саню. Останавливается в паре шагов, сознавая, что у них нет общего языка, но есть множество вопросов, которые нет смысла задавать. Она настолько близко от него, что видит кожу на его лице. Она представляла свое настоящее бесконечной чередой противней с одинаковыми булочками и тортами, но теперь ей есть с чем сравнить. Его кожа. Она похожа на хорошо пропеченные булочки. Золотистая, теплая и гладкая — без единой веснушки или родимого пятна, без красноты, морщин или каких-либо неровностей. Такую не найти ни у одного из мужчин Копенгагена.
Генриетта выходит из-за прилавка слева и открывает входную дверь, словно в булочную забрело животное, которое нужно побыстрей выгнать.
— Если тебе удастся уговорить его уйти, я запру за ним. — Она стоит за дверью и смотрит на них.
— Осторожно, — шепчет она, когда Ингеборг огибает Саня.
Минуя Генриетту, Ингеборг выходит на улицу. Она делает двадцать шагов по Фредериксберггаде в сторону Гаммельторв и Нюторв, останавливается и делает глубокий вдох. Потом оборачивается. Сань идет ней. И тогда она начинает смеяться.
31
— Идем, — говорит Ингеборг, и Сань понимает.
Он следует за ней, держась за перила из грубо обструганных досок. Для безопасности тут натянута мешковина. Они находятся на верхнем ярусе строительных лесов, окружающих строящееся здание из красного кирпича, мимо которого он уже проходил. Это здание огромное — оно заметно возвышается над городскими крышами и торчащими тут и там трубами. Ингеборг, не выпуская его руки из своей, указывая на церкви и дома внизу. Он следует глазами за ее пальцем и слушает ее голос. Залезли они сюда по множеству приставных лесенок, а иногда и просто досок; леса потрескивают под их весом и чуть покачиваются, но во всем этот есть что-то безмятежное и дерзкое, будто они стоят в саду и девушка показывает ему цветы на клумбе.
Ингеборг внезапно покатывается со смеху, словно они оба только что заметили что-то ужасно смешное внизу. Сань видит людей на площади, которые выходят из конки и входят в нее. Он не понимает, в чем причина веселья, и его взгляд скользит дальше, к парку. Смех девушки обрывается так же внезапно, как начался. Она серьезно смотрит на него, говорит что-то, чего он не понимает, и тянет за собой дальше вдоль лесов, словно хочет показать еще что-то. Когда они выходят из тени, лучи низкого солнца бьют Саню в лицо с такой силой, что он вспоминает тепло и солнце дома, разве что без привычной влажности. Сань вспоминает, как стоял в порту Кантона и смотрел на вибрирующую серебряную полоску горизонта под синим небом. Его глаза слезились от того, что он долго вглядывался в горизонт, пытаясь
