Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

— Жаль. А мне бы Отца Твоего надо, — и, помолчав, вновь спросила требовательно: — Твой Отец всё может?

— Всё, — согласился.

— Он у Тебя сильный? — девочка продолжала наступать.

— Сильный, — говорит, а голос у самого стал вдруг как у Петьки Козина.

— И у меня папка сильный! — разозлилась за Петькин голос. — Зачем Твой Отец мою мамочку взял? Был бы наш дома, не отдал бы мамку. Он тоже сильный, — вздохнув по-взрослому тяжко, через слёзы выдавила из себя: — Это плохо, совсем-совсем плохо, что папки нет дома.

— А где твой папка? — спросил всё тем же Петькиным голосом.

— На войне, — посмотрела на него укоризненно. — Наш папка на войне. Петькин папка на войне. И ещё много деревенских мужиков на войну ушло. Они там, — и девочка махнула рукой в неопределённую сторону. — Они все-все придут. Папка сказал, что вернётся домой. Прогонят только этих, окаянных, — и вернётся.

Опять помолчали.

— Если б дома был, разве ж он мамочку нашу отдал. Никогда-никогда! — и Лизка, горько всхлипнув, спросила тихо: — А у Тебя Мамочка есть?

— Есть! — радостно доложил Он и протянул девочке картинку, точь-в-точь как у них дома на божничке есть. — Это Она. Моя Мама — Пресвятая Богородица.

— А это кто ж такой маленький? — спросить спросила, только никто ответить ей не успел.

— …Наташка плачет, Лизка, Наташка плачет, — Вера толкала уснувшую сестру, стучала по ней кулачками, а в зыбке надрывалась малышка, которую так и станут звать — Наташа.

Вольно бесилась-металась за окнами метель-заметуха. Кажется, что и в нетопленном из-за опасения за покойницу доме всё было засыпано немилосердно колким снегом, так угрожающе холодно и мразно стало окончательно в жилище.

Лизка вытянула плачущую малышку из зыбки. Сунула ей в ротик старую жамку и вместе с ней забралась под тяжёлое одеяло на мамкиной кровати. И перепуганная Верунька залезла к сестре.

Прижавшись тесно друг к дружке, затаились девочки в кромешной пугающей темноте. Пригрелась около сестричек и младшенькая, притихла, как будто осмысленно и осторожно.

Круглыми снеговиками вкатилась измождённая голодная троица в отемнённое горем жилище, где каждая безрадостная детская душа тайно ожидала, что всё то, что случилось в эти дни, есть только сон-путаник: случайный, чужой, недобрый.

Невмочь было в такое поверить, потому-то наивно и ждали, что вот-вот войдёт привычно мамка в дом. Запалит лучинку, да не одну — несколько, чтобы не пугали чернотой углы, чтобы остро колеблющееся пламя манило теплом, увлекало бы огнём, как сказкой. Только точно кончилась сказка.

Васятка по-хозяйски быстро затопил печь. Маша, озабоченная мыслью, чем накормить оголодавшую, испуганно затаившуюся ораву, растерянно суетилась.

Отогрелось в доме. Задышало жизнью.

Появилась на столе скромная еда, дополненная тюрей из кваса с ржаными сухарями и сухой луковой крошкой. Большую миску с той тюрей принесла тётка Сошка:

— Вот пускай на помин будет от меня.

Поминальной трапезой прошла вечеря в подавленном, скорбном молчании. Почти не подавала писклявого голосочка и малышка.

Долгая ночь трещала морозами, а под утро всё враз лопнуло: прояснилось небо, заголубело сплошь и заиграло солнце.

Обрадовала тётка Сошка присказкой:

— Вот и народилось солнце из-за пазушки Божией. Скоро к лету денёчки потянутся. Там всё легче будет, сытней.

Захорошело солнце. День ото дня набирало полную власть. И скоро вовсю запогодилось. На полях, где истончался снежный покров, обнажалась пятнами земля, а ветра, сгоняющие снега, дразнили слабым теплом.

Прошло несколько дней, тётка Сошка осторожно сказала Маше:

— Настасья девчонок окрестить хотела.

— Я тут при чём? — невольно вырвалось у девушки, находившейся постоянно в подавленном состоянии.

— В воскресенье вокурат служба в церкови будет, в Егорьевском, — продолжила старуха настойчиво. — Батюшка после и окрестит.

По-видимому, нечто щёлкнуло внутри, и Маша, взвешивая каждое слово, согласно выдавила:

— Вспомнила, сетовала, что все некрещёные. Только меня окрестили, а потом церкву закрыли, — спросила через паузу: — Что надо?

Добрая соседка оживилась:

— Помыть бы девок, одеть в чистое. С собой рукотёр чистый возьми и ляльке пелёнку.

— Это щёлок надо наделать. Поможешь? — обратилась большуха к тётке Сошке.

— И так есть у меня, — сообщила та. Предупредила: — Пусть тока Васька баню протопит хорошо, а то зиму не топилась: поди, всё отсырело, дымить будет, — как подытожила: — Заутра поднимемся и пойдём.

Воскресным утром собрались. Пошли. Вася категорически отказался идти, о чём сообщил решительно накануне, когда последним вернулся из бани.

Вынужденно, однако, согласился с тем, что нужна его помощь: мальчишка добросовестно весь неближний путь до Егорьевского храма нёс плотный кокон с Наташкой.

Чёрным силуэтом высился над затаившимся селом древний собор, к которому медленно тянулись цепочкой во главе с тёткой Сошкой обездоленные дети.

Слабо пробивалось солнце зреющими лучами сквозь многолетний налёт пыли-грязи в большие храмовые окна. В просторной и пустой церкви, где кротко вздрагивала светом одна-единственная лампада перед алтарём, висел прохладный сумрак.

Переступившей со всеми порог храма Лизке вмиг почудилось, что крылатые головки ангелов в вышине куполообразного потолка невольно вздрагивали от холода. Те верно угаданные ею ангелочки стали самым первым, что девочка увидела в незнакомом месте, — и потом широко распахнутыми, проникающими повсюду глазами Лизка, исподволь наблюдая за ними, с искренней радостью вскоре обнаружила, что все они приветливо улыбаются ей.

Священник в епитрахили и поручах на заеложенных рукавах подрясника суетился вокруг широкой тумбы, сдвинутой поближе к печурке, где было тепло.

Когда дети под предводительством старой женщины, пережившей за этих деток вольно или невольно все страхи, вошли внутрь, батюшка бурно встретил их:

— Вот и славно! Пришли, слава Богу! Рад, очень рад.

Из алтаря вышел полицай, которого подросток приметил уже в прошлое посещение храма.

— Так я пойду, — обратившись к отцу Исидору, гугниво пробурчал тот.

— Иди, иди. Справлюсь, — торопливым уверением в ответ было поспешавшему к порогу алтарнику. — У меня, похоже, помощник будет. Не так ли? — и батюшка пытливо взглянул на подростка.

— И никакой я попу не помощник! — хмурого и напряжённого Ваську мурашило до озноба: он готов был выскочить вон за дверь, однако мудрый священник удивлённо воскликнул: — Так что ж, и воды из колодца не принесёшь нам? Много не надо — ведра хватит, а нагреть целый чугун Василиса уже нагрела.

И, неведомо как, рядом с ним появилась молодая красивая женщина в платке.

— Воду принесу, — мальчишка подхватил протянутое ему оцинкованное ведро и, чуть не поскользнувшись, спешно выбежал на улицу.

— Раздевайтесь, готовьтесь, тут тёпло, — приказал отец Исидор и, обратившись к Маше, спросил: — А мамаша у нас сама крещёная? — притом он невольно отметил, что уж больно молода она для такой кучи