Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

Растерявшаяся от прямого вопроса Маша, сдерживая себя от почтения перед батюшкой, растерянно улыбнулась и замерла в немом оцепенении.

Спасла тётка Сошка, выдохнув:

— Так мамка-то наша, батюшка, помёрла. Днями вот схоронили. А это старшая будет. За большуху осталась. Её успели окрестить, когда ещё церкова открыта была. Это бы вот этих покрестить, — и сердобольная старуха указала на кучкой сжавшихся у входа девочек.

— Покрестим, покрестим, — отца Исидора невольно взяла оторопь, когда от порога прилетело увесистое и злое:

— Её полицай ногами забил, насмерть забил.

Подросток грохнул полным ведром, поставив его на пол у тумбы. На тумбу Василиса успела водрузить широкий таз, а Вася упрямо продолжил:

— Им бы, иродам, только покуражиться, только поиздеваться над людями…

В храме замерла угрожающая тишина, нарушил кою батюшка, сдержанно-отстранённо произнеся:

— Горе — не море, не выпьешь до конца, — и, тяжело вздохнув, словно уверенно постарался обнадёжить: — Не отмщённым крёщеное тело не бывает.

Василиса увлекла чутким вниманием девочек, которые, окружив её около печурки, послушно готовились к скорому крещению.

— А наш пионэр всё так же категоричен? — осмотрительно негромко поинтересовался отец Исидор и пристально посмотрел на подростка, который насупился и в ответ промолчал.

И старшая сестра, и тётка Сошка, наблюдая со стороны за ними, с ужасом и внутренним содроганием смотрели мрачно и испуганно на Васю, а священник с огорчением повторил то, что сказал в прошлый раз:

— Вольному — воля, спасённому — рай, — и, обернувшись к Василисе, громко подсказал ей: — Кропило не забудь.

Васятка не знал, как ему поступить: выйти ли из храма и там ждать сестёр, вообще ли объявить им, что уходит домой.

Внезапно, подхватив подростка за локоток, батюшка увёл его в сторону и оглушил предложением:

— Заработать хочешь?

— Ну… — промычал растерянно мальчишка.

— Знаешь Николая Кузьмича? У вас там, на хуторе, живёт, — пояснил.

— Ну… — и вновь одно мычание.

— Добежал бы сейчас до него. Комендант Вайц дал разрешение на венчание моей племянницы. Заявил, что сам непременно придёт на русское венчание посмотреть. Николай Кузьмич обещал по случаю… — и поп прошептал таинственно: — самогонки к свадьбе подогнать. Сбегай, скажи, что через две недели венчание будет. Думаю, успеет, — заключил отец Исидор обстоятельно и настойчиво. — А я хлеба за твои труды вам после крещения дам. Ну как? — глаза батюшки, которыми смотрел прямо на мальчика, потеплели.

— Так счас и побегу, — радостно выдохнул Васятка, довольный одним тем уже, что не нужно больше маяться здесь.

— Беги, — разрешил батюшка. Добавил озабоченно: — Смотри только аккуратнее в дороге.

Во время крещения, когда батюшка, бережно и ласково приговаривая, чтобы не напугать, окунал последней в тазик с тёплой освящённой водой малышку, в церковь шумно вошёл упитанный немец, напугавший детей блеском золотых, в два ряда, зубов.

Он нагло уставился вначале на Машу, оцепеневшую под его грубым прямым взглядом, а потом оценивающе таращился на остальных девочек.

Лающим выкриком нечто бросил отцу Исидору, который вопросительно глянул на Василису.

— Говорит, что господин комендант отправил его проверить, как проходит крещение, — быстро перевела девушка.

Следом на ломаном русском немец благодушно добавил:

— Герр Вайц хотел сам быть тут, но не смог, — и, качнув небрежно тяжёлой головой, развернулся и исчез за скрипуче громыхнувшей вслед дверью.

Общее напряжение прошло, и батюшка торжественно завершил святую процедуру.

Пережившая душевное волнение Маша, лицо которой светло преобразилось, с опасливым умилением наблюдала за всем, что происходило на её глазах, а отец Исидор, осенив широким крестом окрещённых девочек, переживших непонятное ошеломление, каждой из них на шейку надел гайтан с маленьким оловянным крестиком:

— Носите, верёвочка крепкая — не должна порваться, — и распевно произнёс: — Ангел мой, не бросай меня! Охраняй меня! — следом добавил поучительно: — Неплохо бы запомнить и повторять всегда!

Неожиданно Верочка, до того не проронившая почти ни слова, невесть отчего вдруг озорно фыркнула в ладошку.

И Маша, и тётка Сошка испуганно попытались девочку приструнить, но внимательный батюшка усмотрел, что перед фырком на ушко той сестричка постарше что-то успела прошептать. И он спросил у Верочки осторожно:

— Что тебя так насмешило?

Верочка было замялась, но тёплый взгляд священника располагал к откровенности, — и она созналась:

— Лизка насмешила. Она сказала, что у того толстого немца голова пришитая.

После откровения младшей сестры Лиза стояла в некотором недоумении, искренне не понимая, что плохого она сделала, ибо точно была уверена, что у толстого дядьки голова пришита, как у тряпичной куклы.

Строжить Лизку бросилась старшая сестра:

— Ты чё выдумываешь?

— Стоп! — окоротил строгую наставницу батюшка. — А ведь наша Лизочка права! И я согласен с её точным замечанием: шеи нет, и большая голова легла прямо на плечи. Точь-в-точь как у тряпичной куклы.

И все разом облегчённо выдохнули.

Перед выходом на улицу, прощаясь, Василиса подала Маше объёмистый узел с несказанным богатством: мука в мешочке, килограмма три, молока бутылка и хлеба две буханки.

— Это вам в подарок от батюшки, — сказала она, а тот уже от алтаря выкрикнул негромко:

— Там ещё и Ваське за работу плата. Скажите ему.

16

Опрометью выскочил Васятка из храма, — и, вопреки наставлению быть аккуратным, вдарил вперёд сломя голову. Лишь бы подальше отсюда, где всё мальчишку внутренне напрягало и, что греха таить, раздражало.

— Да и вообще, — ворчал подросток иной раз себе под нос, — надоело мне это бабье царство.

Рвалась его стреноженная душа на свободу, где воля вольная, где он не просто сам себе хозяин, где он не дома сидит, а по-настоящему сражается на поле боя.

И, подстёгивая себя разыгравшимся не на шутку воображением, уже скакал на лихом коне. Развеваются его волосы на вольном ветру, а он размахивает острой шашкой, — и падают, падают под ноги его вороного коня вороги один за другим.

— Нет-нет! — остановил сам себя. Подсказал: — Всё теперь по-другому!

И вот он уже сидит в глубоком окопе и нажимает, нажимает каретку максима, а пулемёт безостановочно строчит и строчит, — и падают, падают шеренга за шеренгой лавиной наступающие в мышиного цвета одежде вороги.

И ничего больше не видит вокруг себя в горячей вовлечённости Васька-воин. Ни небес с жиденькой просветлённой синевой, ни солнца, давно перевалившего из зенита в сторону, где чужой западный окрай земли, ни торной дороги, вытянувшейся вдоль оседающих снегом полей.

— Стой! — голос резкий, злой.

И кто-то больно-больно схватил за ухо, потянув его сверху, прорычал:

— А это ты — кусака!

Мордатый полицай, сидя верхом на лошади, поднял уже узловатую плётку, чтобы ударить, но другой язвительно осадил его:

— Оставь! Нашёл с кем