Парижанки - Габриэль Мариус

— И не поймают, — огрызнулась Оливия. — Я не дура.

— Вот и хорошо, — ответил он. Прошу за мной.

Она пошла за Джеком в хижину, где он снова снял рубашку.

— Нам обязательно каждый раз устраивать это представление? — разозлилась девушка. — Или тебе просто нравится хвастаться мышцами?

— Мне нравится, когда в меня не стреляют, — возразил он. — Снимай платье.

Она сердито сдернула платье. Эта деталь встреч казалась ей унизительной. Но сегодня она хотя бы надела приличное белье, а не застиранное, как прошлый раз. Оливия протянула три отснятые кассеты.

— Ого. — Джек явно заинтересовался, а то и обрадовался. — Так ты не просто смазливая мордашка, а еще и трудолюбивая пчелка.

Она расплылась в фальшивой улыбке.

— Вот спасибочки, добрый господин!

— Какой забавный сельский говорок.

— Мне посоветовали именно так и отвечать на дурацкие заявления.

— Ладно, дурацких заявлений больше не будет. — Джек взвесил кассеты на ладони. — Стоят они того, чтобы с ними возиться? А то сейчас не так-то просто найти химикаты для проявления. Если здесь пара смазанных снимков интерьера номера, можно даже не суетиться.

— Ради этих фотографий я рисковала жизнью, — холодно ответила Оливия. — И старалась изо всех сил. Если не станешь их проявлять, больше ты меня не увидишь.

— Тоже верно. — Он сунул кассеты в карман. — Куда ты дела фотоаппарат?

— Спрятала за трубами с горячей водой.

— Насколько горячей?

— Достаточно горячей, чтобы никому не приходило в головы совать туда пальцы.

— Такая температура может повредить и пленке, — заметил он. — Умно, но не оставляй там надолго заряженную камеру.

Он собирался сказать что-то еще, как вдруг прямо у входа и хижину раздались хруст гравия под ногами и немецкая речь. Не колеблясь ни секунды, Джек обнял Оливию и поцеловал. Она слишком удивилась, чтобы дать ему отпор, что оказалось очень кстати, поскольку дверь резко распахнулась и внутрь заглянули немецкие солдаты. Джек крепко держал девушку, прижав губы к ее губам и не позволяя шевельнуться. Спустя мгновение немцы захохотали и отпустили скабрезное замечание. Дверь со стуком захлопнулась, и шаги затихли.

Оливия сразу же вырвалась и отскочила прочь, вытирая губы. В глазах у нее стояли злые слезы. Джек заметил ее состояние и примирительно сказал:

— Не сердись. Это было необходимо.

Она покачала головой, ничего не ответив. Этому американцу никогда не понять, как она рыдала по Фабрису. Он был последним мужчиной, который ее целовал — почти год назад. И нынешний поцелуй, да еще при таких обстоятельствах, невыносимо ранил сердце.

— Мне понадобится еще пленка, — буркнула она. — Можешь достать десяток кассет?

— Десяток?

— Я отсниму их за неделю.

— Не спеши. Не стоит так рисковать. Лучше не хранить больше пары кассет, иначе провалишь дело. Когда кассет много, одна может потеряться и попасть в чужие руки. У Бланш Озелло всегда будет для тебя свежая кассета. Жена управляющего — надежный человек.

— Я рискую по собственному желанию, — тихо сказала Оливия. — Потому что мне это необходимо. Так что не надо мне указывать, как себя вести.

Джек хмыкнул.

— Вот что я тебе скажу: характер у тебя имеется. Но моя цель — не дать тебе умереть. А еще — научить правильному выполнению своей задачи. — Его суровое загорелое лицо наконец смягчилось. — Сначала мы изучим эти пленки. Если в них будут ценные кадры, найдем тебе применение. — Он стал надевать рубашку.

— Это все? — Оливия была возмущена.

— Встретимся еще раз через три недели. В этом же месте, но в другое время. В полдень. Если я в шляпе — все в порядке. Шляпы нет — иди мимо.

Оливия начала застегивать платье.

— Ты все еще мне не доверяешь.

— Я не сомневаюсь в твоих благих намерениях, — возразил он. — А вот подготовке твоей не доверяю.

Одевшись, они вышли из хижины. Немецких солдат нигде не было видно. Солнце уже клонилось к горизонту, и небо приобрело золотистый оттенок.

— Помни, что я тебе сказал. — Джек уже вернулся к своему секатору. — Не рискуй. Пока, селянка.

— Пока, дурень.

Девушка выбралась из виноградника. Без кассет с пленкой в кармане дышалось ей гораздо легче, хотя она искренне надеялась, что снимки окажутся хорошими. Джек сказал «мы», а значит, за ним стоит некая организация неизвестной пока численности и силы. Это обнадеживало. Правда, Оливию еще держали на расстоянии, что раздражало. Ей хотелось поскорее узнать, насколько полезны ее действия, и ожидание давалось с большим трудом.

Она была в двадцати минутах ходьбы от кладбища Монмартра, где похоронили Фабриса. Оливия пошла быстрым шагом, чтобы развеять волнение. Оккупация все глубже впивалась в город, это было заметно во всем: французские дорожные указатели сменились немецкими, даже улицы переименовали в честь нацистских деятелей. На перекрестках стояли пропускные пункты, ходили вооруженные патрули. Военные вообще были повсюду: сидели в кафе, фотографировали друг друга на фоне достопримечательностей.

Стены домов залепили нацистскими плакатами, которые либо изливали ненависть на коммунистов и евреев, либо предупреждали о чудовищных последствиях за участие в Сопротивлении, либо призывали к дружбе и сотрудничеству с нацистами. Тон лозунгов напомнил Оливии о коварных троллях из шведских сказок, которые она слушала ребенком. Тролли сажали детей к себе на колени и шутили, но в любой момент могли разинуть огромный смеющийся рот и откусить бедняжкам головы.

Везде, куда ни кинешь взгляд, красовалась свастика, уродуя даже самые канонические символы города. К этому невозможно было привыкнуть. Оливия до сих пор встречала людей, которые без слез не могли смотреть на Триумфальную арку, увенчанную крестом с загнутыми концами — символом гитлеровской Германии. Когда немцы установили свастику на арке, парижане пришли в ужас, который так и не изгладился со временем.

Оливия добралась до кладбища и поспешила к могиле Фабриса. Она не была там уже пару недель. Девушка надеялась встретить Мари-Франс, но они разминулись: в вазе на голой маленькой плите, которую позволили установить гестаповцы, стояли свежие цветы.

Оливия посмотрела на имя, вырезанное на мраморе, который уже начал покрываться копотью, и пообещала себе в следующий раз прихватить щетку, чтобы отчистить плиту.

Глядя на могилу, она думала о прерванной молодой жизни, о детях, которые могли бы у них родиться, о семейной жизни и обо всех радостях, которые ждали их с Фабрисом.

— Прости меня, — прошептала она. Девушка и сама не знала, за что просит прощения. То ли за то, что не пришла в прошлое воскресенье, то ли за черные разводы на мраморе, то ли за сегодняшний нечаянный поцелуй, то ли за то, что Фабрис умер, а