У смерти шесть причин - Саша Мельцер

Влажными пальцами потеребив бегунок от замка рюкзака перед выходом, я неосознанно дергаю за него и чуть не обламываю. Постоянно хочется кашлять, а тревожные мысли роятся в голове, не желая покидать ее. Получится ли провести ритуал в обратную сторону или я все испорчу? У меня нет сил думать – в углу комнаты опять стоит Юстас, он скалится и одобрительно качает головой, будто нахваливает меня. К горлу от его похвалы подступает тошнота.

Я надеваю кроссовки с максимально тонкой подошвой, чтобы неслышно скользить по коридорам общежития, и выхожу за дверь. Она с предательским скрипом закрывается, и я даже голову втягиваю в плечи, боясь быть пойманным. Но никого нет, и я вдыхаю полной грудью.

Покрепче сжав лямки рюкзака, будто он мог упасть с плеч, я иду к лестнице. Спуститься на второй, пройти переход, подняться на четвертый – план простой в исполнении, но на самом деле с каждым шагом мне все тяжелее перемещаться. Ноги будто наливаются свинцом – так сильно пугает меня предстоящий ритуал. Юстас был скептиком, и я ловил эту волну вместе с ним, а теперь вставать на другой гребень и погружаться во что-то мистическое мне не по себе. Я давно свыкся с существованием норн и тем, что капитан меня преследовал, но еще больше связывать себя с этим страшновато.

Мысленно я кляну Юстаса. Мысленно я его просто ненавижу.

Транслируя злость, спускаюсь на второй этаж и перебежкой добираюсь до соседнего крыла. Если наш корпус подает хоть какие-то признаки жизни – например, в коридорах горит свет и из-за дверей иногда доносятся голоса, – то этот вообще кажется мертвым. Ни шепотка, а в коридорах темень. Я смотрю себе под ноги, чтобы ни за что не запнуться, и мягко веду пальцами по стене. На них остаются слабые следы от побелки.

Наконец, чуть запыхавшись, оказываюсь на четвертом этаже. Часы только в лунном свете выглядят еще более величественно и устрашающе, чем при обычных искусственных лампах. Мрачное серебрение природных лучей касается металла, который слегка поблескивает. Глянцевые планеты тоже красиво отражают блики. Я замираю напротив них, но не смею поднять глаза к циферблату, страшась увидеть в его стекле норн.

Быстро нащупываю дверцу в часах на задней стенке, с щелчком открываю ее и вижу работающий небольшой механизм. Бессовестно, но в то же время с жалостью всовываю ручку, и они останавливаются. Равномерное жужжание перестает тревожить комнату, и еле слышный лязг металла прекращается. Стрелки замирают на циферблате, планеты тоже останавливаются. Боюсь, что корпус ручки сломается от механизма, но он только чуть-чуть трещит и выдерживает натиск.

Не медля достаю из рюкзака свечи и зажигалку, устанавливаю их прямо на часах, решив, что плевать, где именно они будут стоять. В книге написано, что они должны быть в виде треугольника, который символизирует тесную связь прошлого, настоящего и будущего. Водой опрыскиваю пространство вокруг, напоминая себе древнего шамана. Мои движения такие рваные, что я едва ли не опрокидываю один из огарков. Щелчок зажигалки, и я постепенно зажигаю все три фитиля. Слабое пламя причудливо играет на деревянной поверхности. Последней достаю из рюкзака красную нитку, обвязываю ею свечи, а потом – свое запястье. Хочется прикрыть глаза, чтобы не думать, как же глупо я выгляжу.

У меня внутри все замирает от страха, вдоль позвоночника тянутся мурашки, и в какой-то момент меня передергивает. Я начинаю шептать слова на древнескандинавском, выученные еще прошлой ночью. Конечно, я боюсь ошибиться – язык не совсем похож на современный, но фразы складываются в голове будто сами собой. Пальцы на руках холодеют, на ногах – поджимаются, когда неожиданно распахивается окно, наверняка задувая свечи.

Раздается шум. И это явно не норны, а кто-то реальный, обладающий громкими и грузными шагами. Когда распахиваю глаза, на удивление, пламя еще теплится, и я спешно гашу его, а потом прячу горячие огарки в чемодан, вместе со всеми остальными вещами. Рвано дергаю молнию, чуть не вырывая замок, а потом несусь к выходу.

Из комнаты с часами можно побежать направо или налево. Шаги слышатся вроде как со стороны лестницы, поэтому я сворачиваю в противоположную сторону. Там тупик, но есть небольшая ниша, чтобы спрятаться. Когда юркаю за угол, чуть высовываюсь – и правда, в зал отдыха тут же заходит комендант. Высокий широкоплечий мужчина, от которого чувствуется угроза даже на таком расстоянии. Судя по звукам, он ругается и закрывает окно, шипит что-то о том, что пахнет гарью, а у меня так гудит в ушах и сердце колотится, что я никак не могу отойти. Прижимаюсь затылком к стене, снова спрятавшись за угол, и пытаюсь восстановить дыхание.

Знаю, что вернусь в комнату, а там меня будет ждать Юстас. Опять недовольный моим провалом.

Сет пятый

Утром я возвращаюсь в комнату, но быстро хлопаю себя по карманам и понимаю, что ключа нет. Дверь не поддается, она точно заперта на два оборота. Я пытаюсь надавить на нее плечом, надеясь, что смогу аккуратно снять ее с петель, но все тщетно – она остается преградой между мной и комнатой. Раздражает, что опять придется придумывать очередную легенду и врать охране – на часах рань, всего семь, а я уже откуда-то иду. Сердито пыхчу, когда спускаюсь с пятого этажа на первый, и с трудом натягиваю улыбку. Подойдя к посту, я облокачиваюсь на стойку и, надеясь, что выгляжу миловидно, начинаю:

– Вы не могли бы дать запасной ключ от комнаты 53Б?

Я прошу и складываю руки в умоляющем жесте. Охранник недоверчиво склоняет голову набок и пристально смотрит на меня, словно пытается прочитать мысли. Я не пробиваюсь – не позволяю ему стереть с моего лица фальшивую улыбку, не позволяю забрать уверенность. Стою твердо, волнение выдаю разве что постукиванием по столешнице. Но, надеюсь, это можно списать на нетерпение.

– А где вы были? – флегматично интересуется он. – Семь утра. Студенты должны ночевать в общежитии.

– Понимаете, – вздыхаю, – я вышел на прогулку утром. Мои занятия начинаются в девять, и я хотел подышать свежим воздухом. Дверь неудачно захлопнулась, и ключи остались внутри. Сразу понял и прибежал сюда.

Он мне не верит – я чувствую это кожей. Его изучающий взгляд, точно детектор лжи, все еще скользит по мне. Но рука