Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

Запрыгали на нетронутой пашне тощие грачи, по-весеннему громко закаркали вороны, громче застучал дятел, воробьи, отогревшиеся после зимы, хорохорились, пели-чивиркали.

Однажды дядька Коля сказал, что соловьи запели.

Весна в кипени белого цвета.

Радостная пора пришла, жизнетворная. Благодаря ей сельчане вроде ожили, но что ни делали, всё с оглядкой да опаской. Люди помнили — война.

В мае дядя Коля помог посадить картофель. Собрал все свои запасы, выбрал кусок земли на осиротевшем колхозном поле, а по округе на сплошь пустых полях вовсю жирела сор-трава.

Тощими весенними грачами прыгали девочки по полю. Вдруг кто-то из них закричал:

— Кукушка! Кукушечка!

Из прозрачной синевы весеннего леса неслось мягкое: ку-ку…

Хором, наперебой, девочки считали: ку-ку, ку-ку.

Лишь Васятка, вскапывая со стариком землю, не слышал того многократного кукушкиного буханья.

По весне стало сытнее жить. Где почки в горсть насобирают, где стебель сурепки сжуют, а там и щавелёк подошёл, крапивка опять же, лебеда. Всё в суп-затирку шло. Кое-что дядька Коля подкидывал из лесных даров. Только скоро сытить уже не сытил. Не стало доброго деда.

Прибежал однажды на хутор Васятка, а там такой разор: в избе стёкла на окнах выбиты, дверь на одной петле висит, в доме всё перевёрнуто, сломано. И дед мёртвый на полу лежит с берданкой, крепко в руке зажатой.

Понял подросток, что бой тут был, самый настоящий бой. В доме кровь повсюду. На улице трава жирными местами в кровище. И гильзы от пуль везде валяются. Лошадьми всё вокруг потоптано.

Вернулся подросток в деревню с мыслью, что кого-то надо в помощники позвать, чтобы схоронить дядьку.

Не успел за ненадобностью. Пока бегал по деревне, нагрянули на хутор фашисты в чёрных одеждах и огнемётом сожгли большой дом хуторянина.

В лес под угрозой расстрела ходить запрещалось. Только Васятка умудрялся тайком что-то и там добыть. Когда птица сядет птенцов высиживать, он из того гнезда птицу сгонит и горсть пятнатых яичек принесёт. Нерест на реке пошёл. Рыба икру мечет, а кормилец икру ту наловит, — всё еда.

Ловил в лесу ёжиков. Домой приносил всегда уже опалённых, а однажды из опасения, что увидят в лесу, куда на машине привезли роту солдат и тех же полицаев на лошадях пригнали, принёс ёжика живого.

Сказал устало сестре-хозяйке:

— Опали сама.

Маша согласилась. Протопилась печь. Сгрудила в загнетке все угли, продолжавшие жарко шаять, — и сунула туда ежа, а тот бежать. Маша снова в печь, а он снова колобком скатился вниз. Несколько раз пыталась затолкать колючего в пекло, а он обратно и обратно.

Ей страшно детей голодными оставить — и животинку жалко очень. Не выдержала — подхватила ежа тряпкой и вынесла за порог.

— Ты мне, братка, живых не носи, — со слезами попросила Васю, когда тот появился в доме.

Незаметно прошло лето, поманившее луговой ягодой, лесной малиной, — и разом как обвалилось всё, когда пришёл тот страшный день.

Осеннее солнце светило старательно, отливала багрянцем и золотом листва на деревьях. Уныло растянулись беспризорные поля.

Маша с девочками добрались до своего «картофельного поля». Младшие руками разгребали поднятую лопатой землю; собирали коричневые клубни. Работали, работали для себя. «Картошник» размером с пятачок, работнички — с вершок.

Главный помощник подвернул неудачно ногу и потому неурочно оставлен был дома за няньку с младшей.

Скоро прибежала раскапризничавшаяся на поле Верунька, — и брат с удовольствием обрядил её нянькой Наташке, с пузырившимися слюнками на губах елозившей по полу.

Сам он был полностью погружён в книгу, которую умело всё время скрывал ото всех, а сегодня решил, что пора начинать осваивать азы рукопашного боя.

Подросток, увлечённый отработкой характерных ударов руками с зажатыми крепко кулаками, преодолевая слабость больной ноги и размахивая то одной ногой, то другой, не заметил, как в избу ввалились двое: рыжий здоровяк финн и полицай Герка.

Оба со злобным любопытством уставились на мальчишку, пытавшегося повторить бойцовский удар то одной рукой, то другой.

На столе лежала раскрытая книга. Финн взял её в руки. Захлопнул и ткнул толстым волосатым пальцем в красную звезду, красующуюся на ней.

— Это что? — понимая возмущение финна, взревел Герка. — Откуда это у тебя?

Мальчишка молчал. Не растерялся. Просто упрямо молчал.

Полицай готов был продолжить допрос, но финн, тыча в название книги, заставил:

— Читай слух это!

Васятка продолжал молчать. Герка заорал:

— Читай вслух! — и грубо пихнул мальчику книгу.

Медленно, запинаясь на каждом слове, подросток стал читать:

— Наставление… по подготовке… к рукопашному бою… РККА…

— Та-ак, по рукопашному бою, значит, — съехидничал полицай и, указав на нижнюю запись, спросил: — А тут у нас что?

— Воениздат, 1938, - прочитал Вася.

— А мы сейчас это наставление отправим вон туда! — и Герка, бросив заслонку на пол, с размаху кинул книгу в топившуюся печь.

Совершенно не задумываясь об опасности, подросток бросился спасать книгу из печи. В воздухе струился горький запах палёного.

Навстречу, спотыкаясь, спешила скрюченная фигурка. Тётка Сошка. Встретились. Голосит:

— Маша, ты только не плачь. Только не плачь…

Маша бросила тяжёлый мешок с картошкой на землю и испуганно выдохнула:

— Что-то с Наташкой? Да?

— Нет, — промычала старуха.

Запах палёного заполнил всё вокруг, как будто где-то осмолили поросёнка. Около избы толпились подавленные бабы, перепуганные ребятишки. Глаза у всех горькие, испуганные.

Маша вошла в избу. Навстречу ей из-под кровати, вытаскивая за собой малышку, выползла дрожавшая от страха Верунька.

Но девочек Маша не заметила. Испустив неистовый нечеловеческий вопль, старшая сестра пластом рухнула возле печки.

Как было осознать: и худенький задик пятнадцатилетнего подростка, и рваные лохмотки стареньких брючаток…

Маша, волосы которой вмиг забелелись сединой, не видела уже ничего. Её плоское беспомощное тело распласталось рядом с грязной печью.

Кто-то из соседей осторожно достал из печи Васю, на лице которого не было ни страха, ни ужаса перенесённых болей. Не было ничего — и самого лица не было. Огонь, стыдясь людей, красным горячим языком слизал всё.

Более-менее оклемавшись и придя в себя, Маша в рваную немецкую плащ-палатку завернула тело брата и на руках отнесла этот кокон на огород. Девочки — гужиком следом.

Стали копать могилку. Земля была мягкой и легко поддавалась лопате.

Любонька и Лизка поочерёдно ложились в яму, чтобы вымерять размер. Когда окончательно забросали могилку мягкой землёй, то светло-вишнёвый оттенок заходящего солнца осветил вечерний мир.

Это был день осеннего равноденствия, и это ещё был день страшной оккупации. Только ровно через год загремят