Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Есть те, появление которых ничто не предвещает. Их жизнь словно защищена от встреч с несчастьями. Наши редкие воспоминания. Они приходят поздно, на цыпочках. Их коробочка шоколадных конфет. И все же однажды вечером они входят в твою 117-ю палату и озаряют ее своим присутствием. Они приглушают свет, как шаль, накинутая на неоновую лампу. Они разворачивают невидимые антенны, рассматривают другого, не сливаясь с ним, приспосабливают свой взгляд, говорят мало, много или молчат, находят нужные для момента слова, не садятся на твою койку или садятся, избегают трагического, не отворачиваясь от него, рассказывают тебе о себе или о мире вокруг, успокаивают тебя и оживляют, никогда не выходят за рамки и не прячутся, и этот жест внимательной любви совершается с молниеносной скоростью. Дело не в методе и даже не в адаптации, а во всплеске изнутри, который происходит у некоторых. Такие люди – как животные, они чуют. Когда они уходят, я провожаю их до холла и благодарю от нашего имени.

– Вы не представляете, какое доброе дело вы сделали.

По их глазам я вижу, что они пришли не за этим. У них не было никаких намерений, и именно так достигается то, что можно считать по-настоящему правильным. В любви, в живописи и во всем, что можно предложить другому, кроется своя правда: сама мысль о результате сводит все на нет. Особенно желание понравиться. Это слова, которые сразу хочется превратить в стихи. Чтобы горизонт стал постером. Мы предаем их, ожидая от них чего-то, и они убегают. Но если действовать без всяких задних мыслей, они приведут нас куда надо.

Около полудня разноцветные волосы вернулись.

Некоторые, не дожидаясь, побросали сумки на траву и пошли гулять, нарезать круги по парку, неутомимо и неустанно, в погоне за граммами. Однажды, сказал мне Кристоф, медперсонал рассчитал ежедневный маршрут, это был марафон. А вечером, для взвешивания, пятьсот граммов веса прятали в пучке длинных волос, и дело сделано. Другие садятся, курят и замышляют следующий переворот. Среди сидящих есть девушка, неизменно одетая в футболку NOFX[76]. Тебе нравится с ней разговаривать. Иногда я нахожу тебя на скамейке у белок. От нее слышны только правильные слова. Для таких вспышек нужны лазейки. В основном трещины.

Д+182

Я нахожу тебя возле спортзала в верхней части парка, со стороны тропы в Шармейран.

Ты, учительница физкультуры, только что провела занятие по адаптированной физкультуре, настольному теннису, с мячами побольше и помедленнее. Я считаю, что этот разрыв слишком велик, нет никакой мелкой несправедливости.

Тебя это пока не волнует.

– Все прошло хорошо?

– Я выиграла.

Ты меня удивляешь.

Д+187

В тебе и в том, как я тебя вижу, изменился еще один аспект. Это сортировка.

В программе твоей жизни все равноценно, все совпадает. Ты могла бы сказать: «В среду я пойду в булочную за пирожным с заварным кремом, а в четверг мне сделают повторную операцию на позвоночнике». Все камешки в твоем ботинке одинакового размера. Счастье тоже. Одна вещь есть одна вещь, и ничто не подсказывает тебе, что одна важнее другой. То же самое с моментами. То же самое с людьми. Твое слабое влечение к иерархии, похоже, распространилось на все.

С того места, где я нахожусь, это величие – видеть мир таким, каким он был в детстве. Ребенку все равно, куда пойти играть – в деревенский лес или в Центральный парк. Ему все равно, с кем поглощать полдник – с Альбертом Эйнштейном или дворником Фелисьеном. Главное, чтобы были деревья. Главное, чтобы было молоко. А рождественским утром он играет с подарочной упаковкой. Главное, чтобы было весело.

Не знаю, стоит ли радоваться твоему повышению до главного нивелировщика. Человек, который становится классификатором, беспокоится, что твое сердце больше не будет меняться. Но если оно всегда высоко, если оно придает большое значение мелким радостям, если оно ослабляет огромные страхи, почему я должен беспокоиться?

Д

16:03

Ты несла тяжелые сумки, как будто была наполовину собой, сжимала ручки так, что они могли сломаться, а я обращаюсь с тобой, как с хрустальной вазой. Я глажу твой указательный палец от подушечки к ладони, чтобы ничего не ускользнуло. Я позволяю нашей коже общаться.

Ты выглядишь спокойной. Тебя усыпили, чтобы ты не страдала; в последний раз, когда нам так сказали, через неделю мы получили пепел Фризона. Столько раз я смотрел, как ты спишь, радуясь твоему спокойствию, но этот сон, искусственный и вечный, меня леденит.

У меня всего десять минут, мне это сказали уже дважды. Любезно. Вокруг тебя разыгрывается балет: люди в сине-белых одеждах проходят, устанавливают, снимают оборудование, утихомиривают аппараты, меняют твою еду, оценивают твое состояние, прикасаются друг к другу, но никогда не сталкиваются. Каждое свое действие они сопровождают разговором с тобой, они тебе объясняют, это учтивость по отношению к живым. Не будь меня, они бы делали то же самое. Их спокойная скорость и необходимость в малейшем жесте создают изящное целое. Если бы я все еще верил в красоту, эта хореография была бы ослепительной. Они называют тебя Матильдой, быть названной – значит быть частью мира.

Матильда, как название книги, которую ты читала каждый вечер последние полторы недели, желая выучить итальянский. В ней рассказывается о молодой, смелой, но не совсем любимой девушке, жизнь которой спасают книги и доброта женщины. Об этой Матильде ты говорила мне при каждом пробуждении, и вот теперь это ты. Книги проникают даже в нашу жизнь, эта новость могла бы наполнить меня радостью, у нас была бы целая армия союзников.

Твой пульс 51. Ты удивлялась, почему твое сердце бьется быстро, несмотря на спортивный образ жизни, ты была бы довольна, официально ты выносливая, и это не худший момент, чтобы в этом убедиться.

Я подхожу к тебе осторожно, стараясь ничего не отключить. Я беру тебя за руку, прижимаюсь лицом к лицу, говорю тебе слова, наши слова, и так близко, что они кажутся молчанием. Я знаю, ты меня слышишь, слух – это нечто другое. Я говорю мягким, уверенным голосом. Я говорю тебе, что я не умер, ведь часть тебя, наверное, думает, что это так. Я боялся, как бы ты не сдалась, решив, что я ушел раньше. Поэтому я так быстро ехал. Повторяю тебе: я здесь, это не мой призрак. Если сомневаешься, я открою тебе секрет, который не смог бы выведать ни один дух. Секрет – это