Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Я могу сделать это завтра, или через несколько дней, или если ты умрешь. В сущности, что это изменит? Если я не позвоню сегодня вечером, у них останется право на легкий и приятный ужин. А мне этот звонок не поможет. Никак.

Считается, что, разделяя бремя, мы его облегчаем, но это не так. Печаль, особенно тяжелая, подчиняется собственной логике. При каждом делении боль набирает силу. При каждом распределении ноши кто-то добавляет что-то свое, что-то, принадлежащее только ему, чего он не может оставить на обочине и что неизменно вплетает в историю. Каждый строит свою боль, состоящую из себя самого, поэтому ничего не выбрасывается, смешиваются похожие печали, ничего не аннулируется, ничего не дублируется, все суммируется.

Этого звонка они ждут двадцать лет, с тех пор, как мы начали бегать по горам. Никто в этом не признается, но какая-то часть их всегда знала. Что бы мы ни говорили при каждом расставании, при каждой встрече. И если однажды будущее снова станет мыслимым, все их будьте осторожны, развеянные ветром счастливых возвращений, возродятся из пепла и превратятся в нежно-мерзкую смолу, от которой нам не избавиться.

В ту минуту, когда я позвоню одним и другим, мне придется стать щитом, губкой, ретранслятором, повторителем, а у меня нет энергии для этого грандиозного предприятия. То немногое, что у меня осталось, предназначено тебе. Положив трубку, я почувствую себя еще более одиноким, и не будет плеча, в которое я мог бы излить свои слезы. Нам никто не был нужен, чтобы быть счастливыми, верно?

В общем, пользы от этого звонка никакой.

Но есть две причины, по которым я все-таки решаю предупредить родителей. Первая: я это сделаю, это останется позади, а это немалое облегчение.

Вторая: я бы не хотел, чтобы мне не позвонили. Узнать постфактум – еще более жестоко.

И я звоню. Моей маме и Жан-Пьеру. Твоей маме и Жан-Люку. Первые закричали «о нет!» и заплакали. Вторые, над которыми мы так часто подшучивали и кричали «волк», с трудом мне поверили, а потом, поняв, что на этот раз я говорю правду, замолчали. Эта амниотическая ванна принесла мне больше пользы, чем я ожидал. Это наши мамы, и в их объятиях мы будем рыдать и скулить до скончания веков. Сегодня утром они об этом не знали, но наши родители вновь в полной мере обретут тот статус, который, возможно, хотели бы никогда не терять, – статус утешителей. Потом твой отец и Агнес. Потом твой брат, который положил трубку, и Кристел, которая ее подхватила и крикнула «Нана» – твое имя с самого детства, и это дало мне силы поверить в твою долгую жизнь. Что касается моего брата, то я жду, что наша мама поставит его в известность и он мне позвонит, расскажет, какой стойкий и прочный человеческий организм, расскажет о возможностях медицины и биологии, что означает жизнь, у него уже будут имена и контакты коллег, готовых выслушать, он будет на шаг впереди, и его спокойный голос принесет мне утешение. Если я его брат, то я тоже статист, а это более всеобъемлющий статус, чем можно предположить.

Д+191

Сегодня – день в университетской клинике. Доктор Гого назначил тебе приемы, ты едешь туда не просто так. Это своего рода наш день в городе.

Первый, нейрохирург, показал нам на экране трехмерную реконструкцию твоего черепа. Ему следовало нас предупредить, что изображения могут шокировать чувствительную аудиторию. Черепа без лиц пугали нас с самого детства. Твой череп похож на разбитую античную вазу, наспех склеенную грабителями. Которые, кстати, спасли тебе жизнь. Или на трухлявую, проеденную червями древесину, которую невидимые личинки превратят в опилки. Некоторые трещины настолько широки, что, глядя сквозь них, мы угадываем твои мысли. Чтобы мне было легче смотреть, я представлял себе, что это череп новорожденного, его роднички и обещания. Нейрохирург сказал нам, что его итальянские коллеги проделали замечательную работу, а затем пошутил на тему местных каменщиков. Вид твоей головы меня ужаснул, я рад, что твои волосы снова отрастут. Ты же сфотографировала экран, тебя позабавили скобы в форме собачьей косточки. Одолжи мне, пожалуйста, свой взгляд на жизнь.

Когда нам показывают такие раздробленные изображения твоей головы, я представляю тебя сильным, непобедимым существом. В следующую секунду – крошечным хрупким созданием. Мне нужно стабилизировать картинку, то, как я тебя вижу.

Мы спустились на этаж ниже, в ортопедический кабинет. Хирургу на вид лет двадцать. Когда работают такие молодые хирурги-специалисты, приходится смириться с тем, что мы постарели. Сначала она говорила с тобой сухо и резко, некоторые понимают только язык силы. Я поставил ее на место, а ты этого делать пока не умеешь. Или ты поняла, что по-настоящему побеждает только милосердие. Что касается твоего предплечья, то предстоит удалить выступающий винт, который причиняет боль, и заняться связкой между ладьевидной и полулунной костями. Однажды все это придется оперировать заново. Твой единственный вопрос касался характера анестезии. Местная. Ты больше не хочешь, чтобы тебя усыпляли.

Тебя также принял лор, тоже молодой врач. Он из того же выпуска, что и твой Гого, и пользуется случаем, чтобы передать тебе приветы с улыбкой. Ты с удовольствием поработаешь курьером. Твоя барабанная перепонка недостаточно натянута, потребуется вмешательство, но это может подождать.

Наконец, при осмотре рук врач обнаружил на УЗИ поверхностный артериальный тромбоз. «Мы понаблюдаем, но делать пока ничего не будем», – сказал он.

Чтобы отпраздновать это коллективное решение подождать, мы подождали, прежде чем вызвать скорую помощь. В Relais H мы полакомились салатами, и я показал тебе те пирожные, брауни, которые ты поглощала одно за другим по возвращении во Францию. Здесь мне было так грустно, и вот ты здесь.

С основной работой врачи справились. Скажем так, с жизненно важной, поскольку речь шла о миллиметрах и бинокулярных лупах.

Сейчас они рассматривают функциональную сторону, то, что не смертельно, но способно снизить качество жизни. По их мнению, они правы: то, что ты едва не лишилась жизни, не означает, что нужно пренебрегать тем, что сделает ее мучительной. Это другой способ заявить о ее ценности. Они знают своих пациентов, знают, что наступает момент, когда им хочется сбежать из больницы и больше не слышать о лечении, операциях и гипотезах о пользе. Хватит. Пациенты больше не хотят, чтобы трогали их будущее, даже намекали на него. Они не представляют, что однажды у них будут требования выше, чем просто быть живыми. Когда тело заскрипит со всех сторон, будет слишком поздно. Но на данный момент настоящее берет верх.