Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Но мы здесь. Мы убираем со столов, вытираем их губкой, прощаемся с хозяйкой, которая отвечает «до скорого», словно обещая, что ничто по-настоящему не заканчивается. Чтобы быть уверенными, что мы вернемся, мы оставляем вещи, которые нужно забрать. Самые нерешительные наливают себе последнюю чашку чая. Мы одеваемся, открываем и закрываем дверь. Это очень похоже на любое утро перед восхождением. За исключением того, что моя спутница уже на маршруте, впереди и вопреки всему.
Сегодня утром я в твоем парке.
Если посещения возможны только с полудня, то в парк разрешается приходить и раньше. Мне ничего не говорят, я часть стен и приветствий. Не знаю, хорошо ли, что я постоянно так близко к тебе. Я вижу других мужей, других жен, других сыновей, матерей, и они приходят по вечерам и в выходные. Должно быть, существует определенная грань между поддержкой и удушением, но никто, ни во времени, ни на земле, для меня ее не очертил. Если я встречу твоего психолога, я спрошу ее, где мне теперь стоять, чтобы ты вернулась на свое место.
На прогулку выходят люди с зелеными и розовыми волосами; у них расстройства пищевого поведения. Должно быть, уже десять утра. Они громко разговаривают, красят головы, но, если бы могли, зарылись бы в перегной. В парке вдруг тянет дымком. Возле плакучей ивы курят. Здесь часто встречаются чужие племена: те, у кого цветные головы, параноики, тетраплегики, люди с черепно-мозговыми травмами, и каждое племя веселит другое, не заботясь о категориях, но считая свое несчастье выше других.
Мне нравится сюда приходить, здесь тебя быстро ставят на место. Кто играет роль сумасшедших или сломленных, тем следует посещать этот парк раз в месяц, бывать среди других, кто не выбирал быть таким. Нормальность перестанет казаться им такой отвратительной.
Мне нравится сюда приходить, потому что твоя клиника со стеклянными стенами, и иногда я вижу тебя. Ты идешь на сеанс, возвращаешься, наполняешь бутылку, снова уходишь, улыбаешься тем, кого встречаешь, тебе нравится двигаться, ты снова привыкаешь жить. Я наблюдаю твое насыщенное утро. В восемь ты в тренажерном зале. В девять – в бассейне. В десять Лиз качает твоей головой, а затем словно через душевный телескоп заглядывает тебе в глаза, чтобы увидеть, не исчезли ли кристаллы, из-за которых ты шатаешься. В половине одиннадцатого дверь в 117-ю палату, твою вторую колыбель, закрыта, тебе восстанавливают мышцы промежности. В одиннадцать ты сидишь на деревянном стуле и заново учишь слова детства. В полдень я тебя встречу, и ты спросишь, как прошло мое утро. Я отвечу: «Я почти ничего не делал».
Видя, как ты через все это проходишь, я иногда плачу. От облегчения, от надежды. Плач – это необъятно и таинственно, но точно описывает себя. Демонстрация твоего упорства и стойкости мгновенно делает меня жидким, это живая вода. Я вижу, как ты справляешься, и понимаю, что это не чудо, а твое достижение. Я вижу и других, некоторых я знаю по именам: они потеют, злятся, падают, терпят, отчаиваются и снова идут вперед. Жить – значит упорствовать.
Я пристально смотрю на тебя, потому что однажды это утро станет воспоминанием. Но то, что ты сейчас переживаешь, вовсе не то, что выносится за скобки. Это слово часто употребляют, говоря об испытаниях, но это неверное слово. Вчера по телефону я разговаривал с Эмили, моим редактором. Она, как всегда, начала разговор деликатно:
– Если ты не готов говорить о книге, я пойму.
Я ответил, что книга, запланированная на март, несмотря на свою кажущуюся второстепенность, является необходимой отдушиной. Мы продолжили разговор. Десятиминутное обсуждение вопроса о том, что выбрать – точку с запятой, запятую или напевание фраз для проверки их плавности, – несмотря на кажущуюся трудоемкость, обладает бодрящим, терапевтическим действием. Писательство зажигает свет.
И мы говорили о скобках. В книгах они некоторым не нравятся. Либо слово заслуживает своего места, либо его убирают, но не прячут за двумя маленькими дугами. Однако заключение в скобки ничего не умаляет; это строительство моста. Для тебя в Грезиводане было «до», будет и «после», но это замкнутое время их связывает, и без него твое прошлое и будущее не имели бы ничего общего. Это время существует само по себе, делает тебя тем, кто ты есть, и не исчезнет ни из нашей жизни, ни из их историй. Я сказал Эмили, что, если корректоры уберут круглые скобки, у нас останутся тире. Мне случается – что бы там ни говорили бессмертные – отдавать им предпочтение, потому что с первого взгляда мы видим, как все взаимосвязано, как то, что находится между, второстепенное, робкое и приземленное, возвышает целое.
Прежде чем положить трубку, она спросила, куда отправить корректуру.
– В клинику, они привыкли.
Чудо, скобки, терпение или ресурс – мне кажется, мы устали от этих слов. Бедняги, они ни в чем не виноваты, мы употребляем их на автомате, и это нас убивает. Мы используем их так часто, что даже они изнашиваются.
Вчера заходил Фрэнк, и мы услышали целый набор слов, связанных с катастрофами и возвращением к жизни.
Мы любим Фрэнка, он пришел по дружбе, а может, даже больше, во имя чего ему отказывать? И если я что-то вынес из твоего падения, так это то, что нужно избавиться от всяких суждений о том, как те или иные люди на него реагируют.
Но структура его визита была все та же. Первые десять минут – веселые, следующие двадцать как-то проходят, а к концу ты выдыхаешься.
Тем не менее каждому мы говорим спасибо. Визиты идут тебе на пользу. Они проветривают 117-ю палату. Изумление тех, кто входит в нее и обнаруживает, что ты живее, чем они боялись, идет на пользу. Неверие тех, кто приходил месяц назад и едва узнает тебя, идет на пользу. Потому что мы, в этой ловушке повседневности, думаем, что на самом деле ничего не растет.
Тем не менее часто визитов слишком много. Слишком высоко, слишком низко, слишком много одних и тех же
