Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

– К Шуре Сыщику? – говорит старший, меняя тон. – Ну да, мы его там видели. А ты какого рожна нам колесо-то пробил, тормозить, что ли, не умеешь? Вылезай, меняй.

– Сами поменяете, я, как и вы, на задании, – говорит Ивакин и захлопывает изнутри дверцу – сдал назад и с визгом газанул: на вмятину на бампере наплевать.

Как он их сделал! Хрен бы Шура так их сделал – у него, алкаша, реакция уже не та, и вся даже этих из ФСО к нему уважуха только дань совковой древности. Это все сопли, как и бессмысленный разговор о любви в машине, а надо бабки отрабатывать перед банком, и он им этого клетчатого живым или мертвым к вечеру доставит!

Когда Ивакин добирается до конца маршрута, перед вратами новенькой церкви только пианистка, рыжая да старуха с клюкой, а вице-губер зашел внутрь и там о чем-то уже беседует с духовенством. А вон, впрочем, показались и автобусы…

Абсантов, Фа-Мажор

Я вообще-то не хотел заходить в церковь, не тянуло – уж больно она вся новенькая и блестящая была, внутри прямо глаза от золота слепило – да я и не уверен, что мне это прилично. Зашел, потому что Сыщик в меня вцепился. Я ничего против него не имел и не имею, но я правда не знаю того, о чем он меня спрашивал. Хотел бы знать, но еще только потом от него же самого и узнаю. А сейчас я против воли нашел убежище в церкви, хотя мне там и неуютно было.

Внесли гроб, видимо недешевый, поставили на черную парчу, сняли крышку – она не прибитая еще: вот он лежит. На ухе и на скулах – следы синяков, и я, может быть, даже догадываюсь, откуда они взялись, но это версия, как говорит Сыщик. Вопрос – кто я ему? Я не знаю, но чувствую с ним какую-то связь и пока не пойму, в чем тут дело, я не смогу уйти туда, в то самое неизвестно что, о чем здесь собираются говорить, даже меньше, чем я, на самом деле в этом понимая.

Часть цветов из гроба убрали, да и не поместились бы они там; церковь большая внутри, но отпевать будут в боковом приделе, куда из алтаря пришел важный, в такой как бы железной белой шапке, а остальные, которые следом за ним, просто в тряпичных черных. Всем раздали свечи, и мне тоже пришлось взять, но мне неловко, я не уверен, что имею на это право, я спрятал свою за спиной, когда их зажигают. Кто-то рядом со мной шепчет:

– Сам владыка сподобился!

– Да это Цесарский наш сподобился, что его владыка отпевает.

– Ну заслужил, заслужил!..

– Еще бы, половина этого золота – точно его бабло…

– А как же песни его богохульные?

– Ну он же давно бросил их петь, да и кто из нас без греха…

Если тут такой Бог, которому можно просто заплатить, то он не мой Бог, но – и это, в отличие от того, что о себе я почти ничего не знаю, я знаю наверняка: он совсем не такой. Главный в железной шапке запел и запричитал, но позвякивание кадила, которым перед иконами машет другой, пожалуй, единственное, что мне здесь кажется неподдельным. Я втихаря сдал задом к дверям, поставил свечку, незажженную, в гнездо перед иконой, с которой так сочувственно улыбнулась мне Дева Мария, и вышел.

Там идет мокрый снег, но под ним на скамейке сидит – наверное, устала и не может уже больше стоять – старая учительница, а перед ней моя Джина: поверила ей, вообще-то она тут не ко всякому вот так подойдет и сядет напротив. Я тоже подошел и стал перед ней.

– Почему вы не зашли внутрь? Там тоже есть скамейки, и там тепло.

– Видишь ли, я не христианка. Я не имею права креститься, а все же крестятся, и я могла бы там кого-то поставить в неловкое положение.

– Вы думаете, Богу это важнее всего?

– Такая длинная жизнь, – говорит она невпопад, посмотрев на меня внимательными еврейскими глазами. – Зачем она такая длинная? Училище закрыли, музыка уже никому не нужна, теперь у них вместо Бетховена шлягеры Цесарского, прости господи, я не хотела плохо о нем говорить. А?

– Не знаю, – говорю я, – видимо, он уже после меня стал их сочинять, я даже не слышал.

– Видишь ли, ведь я тоже один раз уже умерла, – говорит она. – В машине скорой помощи от инфаркта, но они успели меня откачать.

– Вы что-нибудь видели? Говорят, некоторые успевают что-то там увидеть.

– Пожалуй, тебе расскажу, хотя я редко об этом рассказываю, примут еще за старую дуру, хотя я такая и есть. Да, я видела всю свою жизнь.

– Как в кино?

– Нет, скорее как картину, все сразу. На ней были и я еще маленькая, и мама, которая уже давно умерла, и все мои ученики, наверное, тысяча за все эти годы. Я каждого из них узнала, а они меня, кажется, нет. Наверное, потому, что они все тогда были еще живы. А теперь вот Сережа – он уже там…

– Но у него, я сегодня слышал от кого-то, было несколько разных жизней, – говорю я. – Тогда ему придется переходить от картины к картине, как в музее?

– Не знаю, – говорит она и гладит мокрую голову собаки. – Ведь я знала только его первую и последнюю жизни, в которых он был хороший. Вот я, наверное, счастливая: у меня всегда была одна и та же жизнь, только ученики разные – много, очень много. Помнят ли они меня?

– Ну конечно помнят, – говорю я не только для того, чтобы сделать ей приятное, но главным образом для этого. – Учительниц ведь все помнят, даже я, я помню по физике, и по литературе, и по английскому: «Children, who is absent today?»

– Ничего, что я на «ты»? – спрашивает она, помолчав. – Просто я так уж к этому привыкла в школе, не помню, чтобы я с кем-то в последние годы говорила на «вы».

– Ну что вы, Любовь Ароновна, конечно, мне и самому так гораздо удобней.

– А ты правда похож на кого-то из моих учеников, я только никак не пойму на кого. Ты у нас в музыкальном не учился?

– Кажется, собирался, а поступил ли, не помню.

– Что же ты совсем ничего не помнишь, – говорит она сочувственно. – И без шапки, не мерзнешь? И собака твоя, она же не приехала на автобусе, как она оказалась здесь? И снег у тебя на волосах не тает,