Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

– Он к нам уже после пришел, – говорит он наконец, никак не комментируя то, что Сыщик сказал про убийство. – Потому что женился на молодой, но дальше надо было еще много чего делать. Ладно, расскажу, что знаю, чтобы вы зря не мучились… Акции, думаю, тут ни при чем. А вы придете завтра к нам на собрание? Вы ведь скоро погибнете иначе.

– Да вам не все ли равно? – говорит Шура. – Подохну и подохну, сегодня же, наверное, и напьюсь. Если вы говорите, это был Бетховен – значит, Бетховен и будет виноват, так и запишем на случай моей безвременной кончины в протокол. Что-то там, видимо, было такое, чего я прежде не понимал. А как музыка кончилась, я перестал понимать, для чего я еще жив.

– Ну хотя бы для того, чтобы еще раз это внимательно послушать, – говорит анонимный рассудительно. – Это же можно найти в интернете, это раньше пластинку нельзя было купить. Надо только у нее спросить, что это было, возможно, даже она сама там и играет… Сергей собирался сделать ей после концерта девятый шаг, для этого и приезжал в город, а за два дня до этого со мной по этому поводу советовался.

– Что такое девятый шаг? Я не понимаю этой вашей тарабарщины.

– Ну тогда маленькое вступление, – тихо говорит Михалыч, глядя вперед в окно, а не на Шуру. – Все равно пробки, и будем еще нескоро. Люди приходят в «Эй-эй» не замаливать грехи, приходят даже не затем, чтобы бросить пить, хотя не все сразу это понимают, и не «зачем», а «почему», – потому что понимают, что под ногами дно и никто больше уже не поможет. Но для того, чтобы бросить пить, от этого дна надо оттолкнуться. Разобраться в себе, не понарошку. Для этого есть четвертый и пятый шаги, в пятом надо признаться себе и Богу в том, что ты из себя представляешь на самом деле, и рассказать об этом кому-то другому. Никто ведь не хочет становиться лучше – это тяжело и неудобно в практической жизни, но тут хода назад уже нет. Надо избавляться от проклятия, а никак иначе этого не сделать. Я знаю все, что он сам захотел рассказать мне о себе, и никто, наверное, не знает о нем больше, а вы в самом деле хороший профессионал, вы правильно выбрали.

Позади них в автобусе сидят обе анонимные сестры. Елена смотрит в окно, а Алла, похоже, прислушивалась к их разговору, чуть подавшись вперед, и лицо ее видно, если чуть обернуться, между креслами. Ну пусть, ничего секретного в рассказе Михалыча нет, а там, может, и из нее Сыщику удастся что-то еще вытянуть.

– Девятый шаг – это не сразу, – продолжает Михалыч, – а когда ты уже основательно трезв, потому что часто это опасная вещь. Надо по возможности возместить ущерб всем, кому ты его когда-то причинил, или, на худой конец, просто попросить прощенья. Сергей знал, что Марина приехала с концертом в наш город, он и раньше писал ей в Лондон, но она не ответила. А тут – это был его шанс. Между ними что-то было очень давно, больше двадцати лет назад, он ее обидел, но подробности я вам не буду рассказывать. В общем, видимо, после концерта она его не простила или даже как-то хуже – это был для него удар. Но делать все равно было надо, и я не думал, что он сорвется, он хорошо пер вверх в последнее время…

Они замолчали, оба наблюдая, как дворники беззвучно ходят по стеклу и как водитель внизу слева нажимает уютно светящиеся кнопки и ворочает рычагом передачи.

– Правильно я рассказал, Алла? – спрашивает Михалыч в пространство – значит, он тоже заметил, что она вслушивалась.

– Да, все правильно, хотя я, наверное, знаю меньше, чем ты. Он говорил мне тоже про эту Марину, но только в самых общих чертах.

– Если бы ты поехала к нему тогда, шестого после группы, он, может, восьмого и не напился бы, – задумчиво говорит Михалыч. – В крайнем случае вы напились бы оба и легли спать друг у друга в объятиях, потому что ты была бы уже там.

– Да если бы я знала… – говорит она и все-таки начинает плакать.

– А он вас звал? – спрашивает Аллу Сыщик.

– Ну да, звал, но это же было шестого, он тогда с ней еще не расстался.

– Он ее не видел до этого лет двадцать, – говорит Сыщик. – И вы только поэтому к нему не поехали?

– Послушайте, – говорит она, утерев слезу, и они глядят друг на друга через щель между сиденьями в упор. – Я много к кому ездила, когда бухала. Цесарский меня и привел первый раз на группу – я тогда была замужем за одним олигархом, и тот, зная, что Сергей не пьет уже три года, его попросил мне помочь. Он меня буквально взял за руку и первый раз привел. Я была ему благодарна и была совсем не прочь к нему поехать – ведь я еще год назад развелась. Но теперь уже все было иначе, и я хотела, чтобы он прежде разобрался сам со своей жизнью, там все было слишком уж запутано. Мы договорились, что после этой самой Марины он мне позвонит – как раз восьмого марта, он мог бы после объяснения с ней заехать за мной, я ждала. Да даже если бы он выпил, а потом позвонил, я бы примчалась на электричке или даже, если уже ночью, на такси…

И еще через три года, уже в следующем тысячелетии, когда Сыщик с Аллой станут жить вместе, он все равно не узнает от нее больше – они просто никогда не будут говорить об этом – зачем?.. А пока он пытается еще что-нибудь из них вытянуть:

– Он же еще о чем-то рассказывал на ваших собраниях? О жене, о сыне…

– Да на фиг вам, вот это главное, – говорит Михалыч. – На собраниях много всякого рассказывают. Но нарративность не только раскрывает, она и скрывает. Нельзя рассказать даже себе самому связную историю жизни, она всегда из слишком разных кусков.

– Пожалуй, вы правы, – говорит Швачкин, поднимаясь. – Ладно, я пока пойду в конец автобуса, у меня там еще один клиент.

– Погодите… Хотя ладно, потом…

Михалыч хотел рассказать, что в программе есть еще двенадцатый шаг: это значит, что, если ты спасся, надо спасать других, иначе ты и сам свалишься обратно в бездну. Но это, наверное, слишком для первого раза, так можно и отпугнуть. Мы же, как вампиры, надо все время