Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

Я пощупал свои волосы, которые, в самом деле, были совершенно сухие, и сказал, чтобы сменить тему:

– Значит, только первую и последнюю, а то, что было в середине, вы не знаете? И не ставили так вопрос даже?

Она помолчала, постукала зачем-то о землю клюкой, опять погладила собаку. Еще подумала и говорит:

– Хотя, наверное, если тебя уже научили играть на виолончели, пусть даже не очень хорошо, а ты стал петь такие песни… Ну, не знаю.

– Но тогда его дела, наверное, плохи?

– Нет, почему. Шанс всегда есть до самого конца, так говорит ваш Бог. Он помиловал одного разбойника прямо на кресте…

С ней интересно и легко разговаривать, но тут из церкви вынесли закрытый гроб и повалил народ. Вышел и Сыщик, и я хотел отойти, чтобы он не донимал меня своими вопросами, но тут к нему подошел вице-губернатор, и я тоже, наоборот, подошел ближе послушать. Они на меня не обращают внимания, а может, и не видят даже.

– К сожалению, я не смогу поехать на кладбище, у меня совещание, – говорит вице-губер. – Рад был вас повидать в добром здравии, Швачкин, я ценю ваши способности.

– Спасибо, я тоже рад.

– Что-нибудь удалось узнать? Только не говорите, что вы пришли с ним проститься, вы не были ценителем его творчества. Кто вас нанял?

– К сожалению, я не могу сказать, что я здесь от ГУВД, но и кто меня попросил, тоже сказать не могу. Да я и сам до конца не понимаю, кто настоящий интересант.

– Зато я понимаю, – говорит вице-губер. – Имейте в виду, что это был несчастный случай. На худой конец, самоубийство, но лучше просто: был пьян, упал.

– Я пока не готов делать выводы.

– Послушайте, Шура. Для области это серьезный финансовый вопрос. Контрольный пакет оборонного завода, главного нашего налогоплательщика – не шутка, да там и еще много другого, наверное. Область заинтересована в том, чтобы акции перешли к вдове: какая она ни есть блядища с ее любовником, но так мы сможем ее, как и пьяницу-сына, по крайней мере, контролировать. А иначе будет бардак.

– Это политика, – говорит Сыщик. – Я в этом ни бельмеса не смыслю. Мое дело – сделать выводы и представить их тем, кто меня об этом попросил.

– И мне тогда тоже, пожалуйста, в копии, – говорит вице-губер. – Это будет оплачено сверху независимо от вашего гонорара у них. Договорились?

– Ну, почему бы и нет, если мне никому не придется врать…

Этот разговор мне совсем неинтересен, и я собрался было в автобус, но в это время из церкви одной из последних выходит пианистка, и вдруг моя Джина бросается к ней, виляя хвостом, и грязными лапами прямо на ее желтый плащ – узнала, наверное. Ну что с нее взять, она же собака, но я, не успев подумать, крикнул:

– Джина!..

И вовсе не из-за грязных отпечатков наших лап на плаще она покачнулась и упала бы, если бы к ней не подскочил и не поддержал ее Сыщик. Реакция у него все-таки что надо:

– Марина, что с вами, вам плохо?

– Нет, ничего, – говорит она. – Просто давным-давно у одного моего знакомого была собака, которую тоже звали Джина. Они даже похожи, но это ведь не может быть она, собаки ведь столько не живут?..

– Конечно, нет, – говорит вице-губер. – Вы просто расстроились и перенервничали, вам что-то померещилось. Вы улетаете завтра в семь утра? Я пришлю к гостинице машину, она вас отвезет в аэропорт.

Джина поняла свою оплошность и уже куда-то исчезла, а Сыщик говорит:

– Давайте-ка, Марина, вместе с учительницей к нам в машину, она сразу за воротами должна стоять. Она неказиста, зато на ней мы сможем проехать до самой могилы или где-то там близко. Ведь Любови Ароновне трудно будет дойти.

– Вот это правильно! – говорит вице-губер. – Так я вас, Швачкин, завтра жду…

Сыщик, Марина, Фа-Мажор

– Подполковник, – говорит Ивакин, – тебя, конечно, даже ФСО уважает, они меня по дороге тормознули, но под твое честное имя отвязались, но ты мышей уже не ловишь, извини. Надо за клетчатым смотреть в оба, он точно что-то знает и, может быть, убийца, а ты мне предлагаешь каких-то бабушек возить – они бесперспективны.

– А человеколюбие? – говорит Шура. – Вас теперь в школе милиции этому не учат? Старуха же сама не доковыляет, посредине помрет.

– Иди ты на хрен со своим соплями, Шура. Нас наняли, и мы деньги отработать должны, – говорит Ивакин. – Вот тебе ключи, вози их сам, если ты такой добрый, а я на автобусе поеду с клетчатым и Брынцевым.

– Хорошо. И спецталон.

Училку с палкой Швачкин посадил спереди, а сзади в «восьмерке», куда, откинув переднее сиденье, сначала, как в берлогу, залезла пианистка, та бы и не уместилась. Машина таки сдвинулась с места, и они тронулись на кладбище – благо это уже недалеко.

– Жалею, что я раньше никогда не слушал классику, – говорит Швачкин, чтобы начать разговор. – Мне очень понравилось там, в траурном зале. Что это было?

– О! – говорит радостно Фа-Мажор. – Я тоже это обожаю: тройной концерт Бетховена. Это редко исполняемая вещь – там три солиста: фортепьяно, виолончель и скрипка. Это же ты сама там за роялем, Марина?

– Диск! – спохватилась Марина. – Мы забыли его забрать. Он конечно, ничего не стоит, но обидно, что он будет там, никому не нужный, валяться. А я завтра в шесть утра должна быть уже в аэропорту.

– Вообще не вопрос, – говорит Сыщик. – Я его заберу и привезу вам в аэропорт.

– Нет, что вы, так рано вставать, и мне он совершенно не нужен, – говорит пианистка. – Вы можете оставить его себе, тем более если вам понравилось. Мы играли тогда в Карнеги-холле с австрийцем на скрипке и одной замечательной корейской виолончелисткой.

– Неужели Чан Хан На? – восхищенно спрашивает Фа-Мажор. – Она же совсем юная, сколько же ей тогда было лет?

– Это в прошлом году осенью, по-моему, шестнадцать, но она же гений.

– Безусловно! Но ведь и ты тоже!..

Швачкин взглянул в зеркальце и видит, что Марина смутилась тоже по-детски – все-таки лицо у нее живое, а сверху просто маска знаменитости.

– А почему вы попросили поставить именно это? – спрашивает он – кладбище близко и пора переходить к делу. – Вы думаете, что Цесарскому было бы приятно это услышать?

– Надеюсь, да, – говорит Марина, но неуверенно.

– Я только сейчас задумалась, – говорит Фа-Мажор и пытается развернуть свое грузное тело к Швачкину, чтобы ему объяснить, но это ей не вполне удается, и повернутая голова с длинным носом оказывается как бы отделенной от всего остального. – А у Цесарского с тройным