Пограничник - Павел Владимирович Селуков

Я попрощался, уткнувшись в окно. Катя ушла. Вместе с ней комнату покинуло возникшее напряжение.

– Павел?

Я обернулся. Васьянов улыбался:

– Мне кажется, мы нащупали путь.

Я кивнул. Рома спросил:

– Сможем написать сценарий за три недели?

Я удивился:

– Почему так мало времени?

– Через три недели начнутся съемки, мы не можем их переносить.

Я задумался и понял, что сможем.

– Роман, давай так. Пишем у тебя по восемь часов в день. Я позову сестру, она поможет, да и печатает быстро. Кофе, еду – всё в номер. Минимальная выработка пять страниц в день.

– Хорошо. А поэпизодник?

– Он нам не нужен. Нам нужно, чтобы ожили герои. Тогда они сами расскажут нам эту историю.

– Так сценарии не пишут.

– Так пишут книги. Это более древнее искусство.

– Хорошо. Я знаю, что у тебя проблемы с алкоголем…

– Скорее, слишком крепкая любовь.

– Давай договоримся – на три недели ставишь эту любовь на паузу.

– Я не могу пить, когда пишу. Или-или.

– Тогда вперед.

В вихре напавшей на меня уверенности, которую видно уже и в этом диалоге, мы написали сценарий. Моя сестра, которая еще в нежном возрасте выиграла литературный конкурс и целый ноутбук, примкнула к нам с радостью Золушки, попавшей на бал. Это был первый фильм Васьянова-режиссера и наш на троих первый сценарий. Рома бегал по комнате, сложив пальцы в объектив, и выдавал нам свое визионерское виденье, мы с Дашей переводили его в текст. Не скажу, что я написал сценарий один, просто я был локомотивом, разгонявшим процесс. Меня волновали сюжет и мотивация, Дашу – детали, например, это она придумала историю со шнурком, который завязывал Забела. Рома мыслил картинками и не давал нам излишне уйти в диалоги, вдалбливая в наши головы – показывай, а не рассказывай! Три недели пролетели как упоительный, безвредный и весьма плодовитый запой. Мы втроем, будучи хоть и талантливыми, но дилетантами, сумели образовать одного приличного сценариста. Наверное, впервые за последнее время я не чувствовал себя одиноким. Иногда мне кажется, что соавторство и придумали как способ борьбы с авторским одиночеством.

Закончив сценарий, Рома захотел провести читку с ведущими актерами: Никитой Ефремовым, Ильей Маланиным, Геннадием Вырыпаевым, Мариной Васильевой, Ириной Старшенбаум, Юлией Ауг и пермячкой Алёной Михайловой. Читку назначили на киностудии в Москве. Туда мы с Ромой и отправились. Он жил на Малой Ордынке в девятикомнатной квартире. Это была родовая квартира его семьи еще с царских времен. Во времена советские квартиру уплотнили. Когда Рома добился успеха в кино, он стал потихоньку выкупать комнаты, пока не вернул их все. Он этим очень гордился. Смог! Более того, он любил квартиру едва ли не как одушевленный предмет, мебель он привез океаном из Штатов, даже дверные ручки были особенные – красное дерево, превращенное мастером в древних атлантов. Свою квартиру, как вы помните, я ненавидел, поэтому такая бесстыдная Ромина любовь оказалась для меня чем-то настолько новым, что даже диким. При этом я не хотел такую же квартиру, не хотел сделать ремонт в родительской квартире, хотя деньги были. Вместо всего этого я стал презирать Рому за его неприкрытое мещанство, за привязанность к мирскому, потому что отечество наше Царство Небесное, а не дурацкие квартиры. Рома был православным, должен понимать, не творить идола. Мысль моя, взнузданная трусостью и опытом, пошла по самому безопасному для моего эго пути – осуждать и ничего не делать, сразу отбросив трудный путь обретения своего жилья, который можно и не одолеть, так стоит ли по нему идти? Это было время раздвоенности: с одной стороны, я почитал все происходящее должным, ведь я такой талантливый и особенный, с другой – я ощущал себя попавшим в сказку, самозванцем, которого вот-вот разоблачат, к этому страху примешивался иной, более глубинный – что я разоблачу себя сам. Ведь и правда – вот ты пьешь с Пейджером, и тут Петербург, сценарий, всемирно известный оператор, а теперь Москва, читка, настоящие актеры. Может быть, я умер, лежу в блевотине у Маши Махони, а мой агонизирующий мозг напоследок подсовывает мне чудесные галлюцинации? Вел я себя тогда странно. Пока принимал все как должное, был уверен, разговорчив и весел, но стоило взять верх страхам, замолкал и цепенел.

На читку мы ехали в «мерседесе», оказывается, тут есть такие такси. Я смотрел за окно и наслаждался Москвой. От Петербурга веяло красивым упадком, как от намарафеченной декадентки, шикарные здания будто чувствовали, что стоят на болоте, и потому стояли как-то неуверенно. Москва была другой. Власть, которую она копила в себе столетиями, будто впиталась в здания: статные, плечистые, надменные, они не подавляли, они не замечали меня. Петербург хотелось изнасиловать, дать пощечину, Москву хотелось убить.

– Рома, что на читке будет?

Мы вдвоем сидели на заднем сиденье. Мне это казалось чудны́м, в такси я всегда ездил на переднем, чтобы поболтать с таксистом. А еще я частенько представлял, что с таксистом может случится припадок, я перехвачу руль и избавлю нас от больших последствий.

– Паш, смотри. Читаем с актерами сценарий по ролям.

– Зачем?

– Чтоб они стали соавторами, тогда они его полюбят.

– В смысле – соавторами?

– Они будут предлагать изменения. Незначительные мы вносим, от значительных отговариваем.

– Отговариваем? Ты же режиссер. Скажи – нет, и всё!

– Если б я был Мартином Скорсезе, я бы так и сделал. Но я начинающий режиссер. Только любовь, Паша, только любовь.

Слово «любовь» Рома произносил с непонятным удовольствием.

– А что будет, если ты просто скажешь «нет»? Иначе начнется вкусовщина, мы утонем. «Я хочу так, я эдак».

– Поэтому я тебя и взял, чтобы не утонули. Защити свой сценарий. Передо мной ты его уже защитил, теперь надо перед ними.

Защита продлилась восемь часов. Сказав вступительное слово, Васьянов ловко самоустранился. Жена продюсера Васильева Карина наблюдала за читкой с террасы второго этажа, каждый раз, когда я смотрел на нее, она ярко мне улыбалась. Сама того не ведая, Карина сильно меня поддержала. Иногда мне кажется, что расстояние между надеждой и отчаяньем – всего-то одна женская улыбка. Никита Ефремов прыгал на столе и поминал всуе Евгения Баженова, Юлия Ауг, дождавшись перерыва на обед, взяла меня под руку, отвела в сторону и попросила вернуть постельные сцены, которые были в первом сценарии. Васильева и Михайлова в основном молчали, их поддерживали Вырыпаев и Маланин. Старшенбаум была настолько красивой и здоровой, что я старался на нее не смотреть. Первые минут пятнадцать я защищал сценарий, как Ракша-сатана «лягушонка». А потом меня осенило – они же хотят, чтобы сценарий стал лучше, зачем я так радикален, надо к ним прислушаться. Еще через полчаса я понял, что они не хотят, чтобы сценарий стал лучше, они и сценария-то во всем объеме не видят, а просто хотят расширить свои роли. Ауг, болеющая Серебренниковым и «Гоголь-центром», совсем без постельных сцен не может. Умнее всех оказалась Ирина Старшенбаум. После читки, защитив-таки сценарий, я вышел на крыльцо покурить. За мной вышла Ирина и поднесла зажигалку. Дав мне прикурить, Ирина взяла меня под руку и положила голову на плечо.

– Паша, ты такой талантливый, такой умный…

Где-то я это слышал. Я покосился на ее высокий, нечеловечески гладкий лоб.

– Ирина?

– Паша?

Она отстранилась и стерла с лица медовость.

– Короче. Давай перепишем мои диалоги. Мои и Маланина.

– Все?

– Да. Они хорошие, но не девчачьи. Понимаешь, ты альфач, тебе сложно за девочку писать.

В ее словах была правда. В моих рассказах женщины существуют в контексте мужчин. Ирина хотела освободиться от этого контекста.

– Я не дам тебе расширить роль.

– И не надо. Просто пусть она по-другому говорит.

– Хорошо.

– Когда?

– У нас три дня. Завтра в десять у Васьянова. Поговори с ним.

Ирина чмокнула меня в щеку и ушла. Я не влюбился в нее, ничего такого. Не более чем в Катрин Денёв или Брижит Бардо. Просто доброе слово и кошке приятно. Диалоги мы переписали за день. Я, Васьянов, Ирина и Маланин уютно устроились на кухне