Пограничник - Павел Владимирович Селуков

с ноутбуком, поедая пельмени из «Азбуки вкуса». Пельмени попросил я, и все солидаризовались с моим простонародным вкусом, как бы говоря мне – ты главный, как скажешь, босс. Мне казалось, что меня ценят и уважают, в действительности меня использовали. За сценарий к фильму «Общага» нам с сестрой заплатили сто тысяч рублей. Рыночная цена такого сценария колеблется от двух с половиной миллионов до девяти. Конечно, я этого не знал, откуда мне знать. Сто тысяч за три недели казались мне хорошими деньгами, да еще и за такую интересную и приятную работу, это вам не в магазине целый день стоять. Смущало, что Зайцева перевела сорок за чтение и анализ, а тут всего сто. Но я доверял Роме, он был добрым, верующим, не пил, не курил, вряд ли бы он стал обманывать. А еще он взял Дашу на съемки «хлопушкой». Съемки проходили в Питере, в каком-то бывшем общежитии для гардемаринов или как там называют этих морских людей? Перед самым отъездом Рома предложил мне писать сценарий по роману Прилепина «Санькя» за восемьсот тысяч. Конечно, я согласился. Приступали после съемок.

Я вернулся в Пермь окрыленным и от избытка чувств сразу ушел в запой. Пил я страшно, будто алкоголизм три недели ставил мне прогулы и теперь пришлось их отрабатывать. Пил всегда по одной схеме: грустный, выпил, повеселел, выпил, стал блатным, выпил, ударился в приключения, выпил, дальше не помню, проснулся дома или у Маши Махони. С Машей у нас были необычные отношения, не просто пьянство. Как-то я уснул у нее на диване, где жили клопы, и проспал там всю ночь. Проснулся весь искусанный. Маша достала заначку асептолина, на донышке, промокнула ватку и обработала укусы. Я сидел на кровати, она за мной, это было очень трогательно. Я к тому, что дно – это не всегда и дно человеческое, иногда это дно обстоятельств. Я не знаю более горькой судьбы, чем Машина. Групповое изнасилование, алкоголизм, муж по прозвищу Карась, от которого она родила троих детей, их забрали органы опеки, потом исчезновение Карася, потом смерть матери, потом гепатит С, Маша его не лечила. Смерть. Умерла Маша через неделю после того, как я вернулся из Москвы. Я сидел на кухне, ковырялся в пепельнице, вошла Маша, она шаталась, держалась за стенку. Я повернулся. Маша начала блевать кровью. Струя била в пол, как в фильмах ужасов. Потом она упала, захрипела, я бессмысленно встал на колени, вскочил, достал телефон, вызвал скорую, пока скорая ехала, я держал Машину голову на коленях, не знаю зачем, я видел, что она не дышит. Маша умерла от последней стадии цирроза, этого «ласкового» убийцы. На кухню вошел алкаш Андрияшкин из местных, посмотрел, перешагнул через тело, нашарил в пепельнице королевский чибон и закурил. Я положил Машину голову на пол и сел на стул. Андрияшкин курил. Я нашарил окурок и тоже закурил. Казалось странным, что вот я в плену Трагедии, на коленях, Машино лицо со струйками крови в уголках губ и тут – бах! – входит Обыденность в лице Андрияшкина, и на коленях уже не стоится, почему-то встаешь, закуриваешь. Иногда я думаю – будь у меня тогда мои сегодняшние возможности, смог бы я ее спасти от самой себя или было уже слишком поздно? Идиотские мысли. Машин дом до сих пор стоит на Пролетарке, окна ее квартиры заколочены досками, вряд ли там кто-то будет жить. Это памятник Маше, какой она, дурында, была.

Дня через три, в пьяном помрачении, в моей голове что-то перевернулось, и я стал думать, что умерла не Маша Махоня, а моя Маша, Рублёва. Откровение это привело к попытке суицида – я срезал дворовую бельевую веревку, примотал ее к турнику, сделал петлю и повесился. Загвоздка была в том, что турник был детским и я тут же выпрямил ноги, встав на землю. Всего этого я не помню, знаю со слов умиравших от смеха Мага и Коли. Мысль о смерти моей Маши оказалась устойчива к трезвости, как стафилококки к антибиотикам. Проснувшись, я подумал: а вдруг она и правда умерла, а я это почувствовал? Как мне убедиться в обратном, как доподлинно узнать, что единственное солнце моей жизни не закатилось за горизонт? Я нашел ее в Фейсбуке. Как мне раньше это не пришло в голову? Видимо, Фейсбук проходил у меня по литературной, а не человеческой части. Маша была замужем, растила сына, жила в Екатеринбурге и работала в рекламе. Похмельным пальцем я постучался к ней в друзья, она добавила. Потом я сообразил – Маша ведь посмотрит мою страницу! И удалил два особенно нецензурных рассказа. Подумав еще, я загорелся идеей написать такой прекрасный рассказ, что она его прочтет и поймет, кого потеряла. Или полюбит. Лучше полюбит. Я написал «Вокруг занавески». Собственно, Маша и была той красивой занавеской посреди бараков, на которую смотрел герой, идя работать на унылый овощной склад. На том складе я проработал неделю в 2015 году. Он находился за Кировским заводом и строительным городком, сплошь состоящим из фанерных домов. Я работал там зимой и очень опасался стаи одичавших собак, носил с собой дедушкин электрошокер. Конечно, занавески там не было, но мне бы хотелось, чтобы была. Рассказ я написал не сразу, а на следующий день, когда пленка похмельного пота истончилась, как бы выпустив меня в трезвый мир. Рассказ Маша не лайкнула. Я подумал ей написать, просидел полчаса перед окошком сообщения, пока не понял с какой-то тупой жутью – нам не о чем говорить.

В 2019 году мы переехали из квартиры, которую снимала Оля, в квартиру, где жил Артём. Нам показалось это хорошей идеей – Артём был домовитым педантом, да и стоила она на пять тысяч дешевле. Мне предложил ее Демьян. В первую же ночь наш кот Стивен – мы подобрали его с Олей десять лет назад, в первый год нашей совместной жизни, и мне кажется, ту любовь, которую Оля не смогла потратить на ребенка, она начала тратить на Стивена, баюкала и сюсюкала его по вечерам, купила ему кошачью одежду и ошейник, ходила с ним на улицу, – в первую же ночь Стивен ушел в коридор и стал там истошно орать, глядя в одну точку, будто смотрел на человека. Мы с Олей переглянулись, мы не спали, сидели в телефонах, наши взгляды вместо того, чтобы ободрить, еще сильнее погрузили нас в мистицизм. Я зашипел. Обычно мое шипение действовало на Стивена как пощечина на нервную барышню, но тут он проявил упорство или неспособность остановиться. Прикрикнула Оля. Без толку. Он орал и орал, а мы лежали в кровати, оцепенев. Темный дверной проем навевал кроманьонские страхи. Вдруг я понял, что нужно делать. Это было как озарение. Выйти к Стивену, преклонить колени и помолиться. Артём ведь был протестантом, а отпевали его в православном храме. Последняя мысль рационализировала озарение. Помню, как я смотрел на одеяло и не мог найти в себе силу его откинуть, не говоря про дверной проем, прямоугольник тьмы, в которую надо войти. Стивен орал уже минут десять, когда я так пропитался страхом, что возненавидел его, а возненавидев, – восстал. Я откинул одеяло. Оля схватила меня за руку:

– Куда ты?!

Тут мне стало легче. Не знаю, как это работает, но поняв, что рядом кто-то боится больше меня, я перестаю бояться. Избавление от страха вылилось в игривость.

– Что бы ты ни услышала – не выходи из комнаты. Даже если я буду звать тебя детским голосом – Оля, Оля, – даже и тогда, ибо темный час ночи…

Как ни странно, ерунда, которую я нес, помогла Оле одолеть страх. Ее голос стал обыденным, без сверхъестественного налета.

– Паша, блин! Чё он орет?!

– Щас выясню. Но ты все равно на всякий случай не выходи.

– Ой, да отвянь!

Отвянь. Оля этого не знала и, уж конечно, этого не знала Катя, но это слово связывало их невидимой нитью. Обе использовали это редкое слово и даже с похожими интонациями. В филологическом смысле я переместился от одного «отвянь» к другому. С Катей мы расстались не совсем так, как я описал, вернее, не описал. Через три месяца после нашей последней встречи, когда ее трахнул