Пограничник - Павел Владимирович Селуков

Толстый, она позвонила мне из больницы. Я возвращался с домашней группы. Ее звонок пригвоздил меня к пятаку возле банка. Катю сбила машина на Шоссе Космонавтов. Авария помогла ей понять, что, кроме матери, она никому не нужна. Но, может быть, сказала она, я нужна тебе? Катя лежала в утробе Мотовилихи, в красном здании, будто сворованном из Дрездена образца 1945 года, таким выщербленным и хрупким оно было. В палате, кроме Кати, лежали еще четырнадцать женщин, многие были старыми и неухоженными, плотный запах их тел слагался в шестнадцатого незримого пациента. Катя поссорилась с ухажером и в пылу ссоры выбежала на дорогу. В каждой ее ноге стоял аппарат Илизарова – такой проволочный еж, обхватывающий вкруг и вытягивающий кости к их природной гармонии. Мы оба понимали, что ее карьере стриптизерши пришел конец. Вопрос лишь в том, соскользнет она вниз – к проституции или пойдет вверх – к профессии и труду. Эти мысли занимали меня недолго. Разговорившись с Катей, я снова отчасти стал тем человеком, который с ней встречался. И став им, я сказал:

– Есть тут вип-палата?

– Полторы тысячи в день.

– Сколько тебе лежать?

– Месяц.

– Хорошо.

Когда я вышел из больницы, я понятия не имел, где возьму сорок пять тысяч. Совершить преступление я не мог – я верил в Христа. Занять тоже – нечем было отдавать. Помолившись, я пошел к Бумаге. Он недавно купил новый «мерседес» и заканчивал строительство коттеджа возле «Северного». Калитка была открыта, я зашел. Громоздились леса́. Бумага орал на рабочих.

– Здорово, Бумага.

– Здорово, Паха.

– Дай сорок пять тыщ.

– Зачем?

– Девчонка близкая в больнице лежит, машина сбила. Хочу ей вип-палату снять.

Бумага посмотрел на меня долгим взглядом и рассмеялся.

– Давай как в кино. Когда я приду к тебе за помощью, ты не откажешь.

– Не откажу, Бумага.

Заплатив сорок пять тысяч, я собственноручно перевез Катю в вип-палату. Одноместная, с кондиционером, телевизором и ортопедической кроватью, она пахла хлоркой, и этот запах впервые показался мне приятным. Я помог Кате перелечь, сел в ноги и достал из джинсовки томик Нового Завета. Этот затаенный прозелитизм должен был окончательно оправдать меня в собственных глазах. А если все вскроется и Оля узнает, я прогремлю на все ее нападки: «Я для Христа ее спасал! Для жизни вечной! Хватит рассуждать по плоти!» И уведу беседу к ее рождению свыше, которого Оля не обрела. Катя пролистнула Новый Завет, убрала на тумбочку, помолчала и выдала:

– Паша, я хочу секса!

– У меня девушка, я христианин.

– Пожалуйста. Я с ума сойду!

Я посмотрел на ее ноги. Аппараты Илизарова перечеркивали всякую возможность. Нет, я не собирался давать ей, чего она хочет, просто было интересно, какой способ она предложит.

– И как ты?..

– Пальцами.

– У тебя тоже есть пальцы.

– И я их использую, но это не то.

– Слушай, я христианин.

Катя схватила Новый Завет.

– Найди мне, где сказано, что нельзя удовлетворить измученную женщину пальцами!

Такого места Писания я действительно не знал. Секс слабо освещен в Библии, видимо, в силу дремучести эпохи, когда она писалась.

Помолчали.

– Если ты встанешь надо мной на кровати, я смогу взять в рот. Сначала ты меня, потом я тебя.

Я представил эту картину и рассмеялся.

– Чё ты ржешь? У меня месяц не было!

В этом вся моя религиозность – предложите мне что поинтереснее, и она проходит.

Катя развязала пояс и откинула полы халата. Ни трусиков, ни шортов. Я положил руку ей на живот, она передвинула ее на грудь. Я отдернул. Вместо возбуждения я почувствовал опасность.

– Подожди. Удовлетворю я тебя, а дальше что?

– Да какие дальше, нет никаких дальше, забудь про дальше, просто трахни меня!

Этот призыв подействовал на меня, как крик утопающего на спасателя. Я больше не рассуждал – набросился губами на грудь, спустился дальше, облизал два пальца и мягко ввел их в нее. Катя заизвивалась и пробормотала:

– И в попку. В попку!

Когда я вытащил пальцы, Катя посмотрела на меня, как самая сытая кошка.

– Оближи.

Раньше я бы обязательно это сделал. Но сейчас просто подошел к раковине и вымыл пальцы. Правда, перед этим понюхав их – один пах раем, другой дерьмом. Иногда мне кажется, что это все, что нам нужно знать о людях. Больше я Катю никогда не видел. Говорили, она работала гардеробщицей в «911», но и клуб этот давно закрыли.

А тем временем Оля сказала «ой, отвянь!», после чего я вышел в коридор, погладил Стивена, встал на колени и помолился. Я молился, а по телу толпой неслись мурашки, поднимая волосы на дыбы, снова заорал Стивен, я перешел на иные языки, а потом вдруг сказал:

– Артём, блядь, хорош кошмарить!

После этого Стивен больше не орал, а мы с Олей перестали бояться призрака Артёма, ведь Артём был нашим другом, зачем нам его бояться, а ему пугать?

Написание второго сценария затягивалось. Васьянов снимал, монтировал, уехал по делам в Лос-Анджелес, где имел свой особняк. В ожидании великих дел я закончил книгу «Добыть Тарковского», послал ее в «Редакцию Елены Шубиной», но рукопись отвергли. Тогда я отправил ее Юзефовичу, тот – само́й Елене Шубиной, после прочтения она распорядилась издать книгу.

В один из апрельских дней 2019 года мне позвонил Жданов и напросился в гости. Пришел он не один, с Белым – молодым пролетарским наркоманом. На кухне они выгребли из карманов маленькие свертки, перемотанные изолентой. Их было много. Жданов захлебывался:

– Солнце припекло, снег стаял, закладки проклюнулись.

Действительно, вчера было холодно, а сегодня наступила аномальная жара. Белый разматывал изоленту, идентифицировал вещество и раскладывал по кучкам, сообщая:

– «Соль». Меф. Бошки.

Жданов потряс передо мной пакетиком:

– Меф, Паха! Хавал?

Я покачал головой.

– Попробуй.

Я поостерегся:

– А он слабее «соли»?

– Конечно. Он другой.

Я подумал, что если не подсел на сильную «соль», то уж на слабый меф не подсяду точно. Я тогда не знал, что наркотики, как женщины, – страшно встретить свою. Если б я знал, что меф станет моей Катей, я б выбежал из квартиры. Жданов, как и Белый, не признавал никакого иного способа употребления наркотиков, кроме внутривенного. По какому-то наитию я тут же вытащил телефон и полез в онлайн-казино, где поставил пять тысяч на автомат вроде того, в который мы с Катей когда-то выиграли двадцать тысяч. Мне до сих пор видится в этом промысел дьявола – так искусно соединить два моих порока, сделать порок двуногим, устойчивым, почти непобедимым.

Нет, я не сразу стал системным наркоманом. Я не покупал наркотики, не шатался по лесу в надежде раскопать чужую закладку. Я только стал искать общества Жданова. Однажды я проснулся после дикой пьянки и обнаружил на руке прокол. Позвонил Жданову. Он сказал, что меня укололи героином за мусоропроводом. Говорил, что я требовал, угрожал, им пришлось уколоть. Меня это шокировало. «Соль» и меф были нисколько не лучше героина, а во многом и хуже, однако героин в моем сознании, вскормленном девяностыми, оставался тем рубиконом, за которым уже можно все, даже разогнать сенат к чертовой матери. Сенат я разогнал быстро. Помог алкоголь. Трезвый я запрещал себе употреблять наркотики, но стоило выпить, как все запреты падали во имя свободы. Это превратилось в схему. Покупая алкоголь, я знал, что скоро куплю наркотики, а купив наркотики, знал, что, когда они закончатся, куплю алкоголь, чтобы пережить их отсутствие. Пропьянствовав и пронаркоманив три дня, я три дня отлеживался, смотрел сериал «Друзья», потом просыпался с бешеными глазами и снова бежал употреблять, не умея сопротивляться этой тяге и даже не понимая ее, а как бы сделав своей чертой характера, писательской чертой, пил же Хемингуэй. Параллельно я получил заказ на пьесу к трехсотлетию Перми. Аванс – пятьдесят тысяч рублей – я потратил на наркотики, а пьесу даже не думал писать. Сообразив, что мои друзья в ФБ небедные люди, я стал занимать деньги у них, до поры до времени возвращая. Возвращать было