Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

И вдруг одна из них, вся черная, пахшая ненавистью, я бы к ней ни за что близко не подошла, тоже протиснулась к краю могилы, но ком глины брать не стала, а хрюкнула носом, чтобы набрать в рот соплей, и харкнула туда. Все ахнули и застыли на мгновенье, но тот мужик, который пнул меня в Болотине, одним прыжком оказался рядом с ней и воткнул ей в живот нож.

Все закричали от ужаса, а которая в черном стала падать на руки тем, кто был к ней ближе, и на черном ее животе расцветала как бы алая роза, но лицо ее сохраняло при этом торжествующее выражение. Нашего знакомого из Болотины уже и след простыл, и двое ментов: один добрый, а другой никакой – бросились его ловить.

Крики, много народу бегает по кладбищу, забыли все про покойника. Лапы мои все в крови – я тоже бегу между могилами, проваливаюсь в наст, стараясь поспеть за Принцем. Он сначала рванул к дальнему выходу с кладбища, а не к тому, где стоят автобусы, но тот выход перекрыл недобрый мент, а у него пистолет, в отличие от второго. Принц сначала пытался убегать по дорожкам, но там толкутся собравшиеся на похороны, и он меняет тактику: побежал узкими тропинками между могил, то и дело проваливаясь в снег. Теперь он бежит, если это можно так назвать, к стене, надеясь где-нибудь через нее перемахнуть, голые ветки хлещут его по лицу, лицо и щиколотки у него расцарапаны, у меня морда тоже вся в крови, а могилы в этой старой части кладбища нагорожены одна на другую. Принц попадает в тупики, перепрыгивает через ограды, приближаясь тем не менее к кирпичной стене. Остальные потерялись где-то сзади на просторах старинного кладбища, уже вместившего в себя столько покойников, и только Сыщик, самый опытный и умный, торит дорогу параллельным курсом, тоже пробираясь к стене метрах в двадцати от Принца, но оружия у него при себе нет.

Вот оба у кирпичной стены, на узком пятачке, со всех сторон окруженном оградами и крестами, и в руке у Принца нож, а Сыщик безоружен – тяжело дыша, они глядят друг на друга, и Сыщик медленно, на пружинящих ногах, боясь не вовремя провалиться в снег, начинает к нему подбираться… Прыжок, еще прыжок навстречу, звук плащевой ткани, вспоротой ножом, – из подкладки пальто Сыщика летит пух, как будто кто-то перевернул вверх дном курятник, – и снова они разбежались задом, продолжая смотреть в глаза друг другу и как бы танцуя, выбирая позицию так, чтобы солнце не било в глаза. Мы с Шурой понимаем, что Принц сейчас перейдет в наступление: другого выхода у него нет, иначе Сыщик его достанет, когда он попытается по дереву перелезть через стену. Принц цедит матерные ругательства сквозь зубы, а Сыщик молчит – глядит ему в глаза, но краем глаза видит и нож у того в руке, и меня тоже.

Я до сих пор тоже молчала, но сейчас зарычала, прыгнула и изо всех сил и вцепилась сзади Принцу в икру. Он махнул в мою сторону ножом, попал в бок, больно, но Сыщику хватило этого мгновенья, чтобы тоже прыгнуть вперед, вывернуть его руку – нож с моей свежей и той черной, уже запекшейся кровью отлетел в снег, Сыщик тычет мордой туда же Принца, выворачивая ему руку так, что она хрустнула, а сам он застонал.

Отпустил, поднял нож и подбрасывает его на всякий случай на ладони, прислонился к ограде чьей-то могилы, с трудом переводит дух – потерял форму, сил уже мало у него. Но Принцу хуже – еле поднялся, левая нога в крови под порванной штаниной, а на правую руку он теперь не может опереться, она висит как плеть; ему, конечно, дико больно, но сейчас он думает о другом.

– Дай мне уйти, доделать дела, начальник, – цедит он. – Ты возьмешь меня вечером в Болотине, или, хочешь, я завтра сам приду в ментовку и сдамся, а тебе премию дадут. Мне теперь тут нечего делать, мне не нравится этот ваш новый мир, а тюрьма меня ждет, там я туз пик и кум королю, там дом родной.

– А тогда, двадцать лет назад, ты бы в самом деле переломал пальцы скрипачу или только пугал? – спрашивает Сыщик.

Принц так опешил от этого вопроса, что сделал движение правой рукой – хотел, может, почесать в голове – и взвыл от боли, пришлось ему сесть на чью-то могильную плиту.

– Вон ты про что, начальник, – говорит он, морщась от боли, но умея преодолеть себя: как видно, ему часто приходилось это делать. – Давние дела… Нет, я не садист и мне это не доставляет удовольствия. К чему? Еврейский мальчик так обосрался, что вопрос был решен. Хотя я бы его и убил, если бы это Косарю помогло. Но не помогло, как ты, я вижу, и сам уже знаешь.

– А Цесарский просил тебя переломать ему пальцы?

– Экий ты пытливый. Косарь никогда и никого ни о чем прямо не просил. Но всем и так всегда все было понятно – это и был его секрет.

– Верно. А мужа той, в черном, которую сегодня, ведь тоже ты убрал?

– Допустим, я. Я много вопросов для Косаря решал, а ты думал – откуда у него все это? Обидно, конечно, что все этой твари в оконцовке достанется, но жизнь так устроена, сука, мы-то с тобой оба знаем, как она устроена… Я знаю, из-за чего ты тогда, пять лет назад, ушел в месячный запой, после которого тебя и погнали из ментовки: тебе не дали то дело раскрыть, Косарь договорился, а ты нас тогда уже почти к стене припер…

– Ладно, – говорит Сыщик, достал пачку сигарет, закуривает сразу две и одну, подойдя, сует Принцу в зубы. – Кого еще ты для него убил?

– Зачем это тебе теперь, Шура? – говорит Принц, затянувшись и беря сигарету левой рукой в кулачок. – Ты уже не мент, да и по крови своей никогда настоящим ментом не был, ты скорей, сука-блядь, философ по жизни и алкаш. Значение имеет теперь только одно: похоже, это я на станции убил Цесарского.

– Говори. – Сыщик жадно закуривает сразу вторую.

– Хочешь верь, хочешь нет, – говорит Принц, – но я как на духу, не для протокола, да и ни в какой протокол такую сказку никто не станет писать. Когда