Развод - Сьюзен Таубес

— Тебя не смущали эти условия?

— Мне важно одно: как мужчина относится ко мне; какой он с матерью или женой — меня не волнует. Все мои мужчины говорили мне одно и то же: я первая женщина, с кем они могут быть собой. И Алекс не исключение. В некотором смысле наши отношения были даже чище: он никогда не сравнивал меня с другими своими женщинами. С ним я была счастлива. И мне дела не было до того, какое место я занимаю в его жизни; когда он признался, что, в общем, главное, я удивилась и даже встревожилась. Я боялась, что он позовет меня замуж. Но Алекс был просто чудо. Оказалось, что мы с ним похожи еще больше, чем я думала. Он сказал, что жениться на мне не может, но хочет, чтобы у меня был дом в красивом месте — нас объединяла любовь к красоте, — построенный и обставленный по моему вкусу, а он, когда получится, будет приезжать ко мне как к себе домой. Деньги не вопрос, час езды от Нью-Йорка. Я нашла прекрасный участок. Просто мечта: совершенно уединенный, на берегу озера. Выяснилось, что он продается. И в очередной приезд Алекса мы отправились туда. Он был в восторге: именно о таком участке он мечтал — и сразу же внес залог. В следующие недели я лихорадочно составляла планы и сметы, общалась с архитекторами. А поскольку стало ясно, что надзирать за рабочими придется мне, Алекс на время строительства приобрел двухкомнатное бунгало на другом берегу озера. Да, то самое, где я сейчас живу. Мы просматривали чертежи, я призналась, что беспокоюсь, все-таки дом большая ответственность, не даст ли мне Алекс в порядке исключения адрес, где в случае необходимости его можно найти. В ответ он достал из портфеля несколько пачек банкнот — полную стоимость участка, Алекс хотел оформить его на меня. Я должна была заключить договор с архитектором, и Алекс пообещал, что через неделю вернется и привезет десять тысяч долларов, чтобы начать строительство. Но не вернулся. Ни письма, ни звонка, ничего. Я подождала неделю, потом позвонила Эве, спросила, нет ли вестей от Алекса. «Прости, что я не позвонила, — ответила Эва, — никак не могла себя заставить. Он умер от инфаркта десять дней назад. Я надеялась, что он оставил распоряжения и тебе сообщат. Я боялась тебе звонить». Мне остался участок и это бунгало. Переехать мне не хватило сил. Вот так я занялась недвижимостью.

— Ты так и не узнала, кем он был на самом деле?

— Кое-какие подробности, но тебе это всё неважно… Моя жизнь — роман, — заключает Камилла, — кто-то должен о ней написать. Почему бы не ты? Наверняка ты на этом хорошо заработаешь. Если бы русские не украли мои дневники… тридцать штук, с 1920 по 1945 год. В 1937-м их хотели опубликовать. Разумеется, мне пришлось отказаться. Я ведь тогда еще была замужем за твоим отцом, а в дневниках было всякое… Я не сделала бы ничего, что повредило бы его репутации. Начать все сначала? Я пыталась несколько раз, наговаривала на диктофон, по-венгерски, но переводчика поди найди. По-английски я не могу. А ты, — Камилла с притворно-застенчивой улыбкой смотрит на дочь, — ты пишешь по-английски, это легко, тебе достаточно лишь записать на хорошем английском, это готовый роман, ты получишь хорошие деньги.

* * *

СТРАННО ДАЖЕ ВО СНЕ очутиться в краях, где прошло твое детство; она ехала по Коста-Брава, направляясь в Италию, как вдруг рельсы закончились посредине топкого луга. Барселонское радио объявило, что по всему северу Испании затопило поля — или это ей тоже приснилось? Потому что на том лугу ее встретили венгерские крестьяне, утверждавшие, будто это мутное болото и есть Дунай. Ее пригласили за стол; низкий сводчатый потолок деревенской кухни закопченный, точно печная топка; Софи говорит осторожно: заметят ли по акценту, что она иностранка? Почему они так радушны? Одна из женщин — на голове у нее платок — похожа на будапештскую тетю Лию. Известно ли им, что Софи еще до войны укатила в Америку? Уж не ловушка ли это — наказать ее за побег? Ведь она не планировала здесь очутиться. Она прибыла в Европу, чтобы посетить Испанию и Италию: собиралась сначала в Пизу, посмотреть фреску с изображением Страшного суда, оттуда в Неаполь, но географические, как и политические, границы Европы изменили до неузнаваемости, и Софи очутилась на венгерских равнинах.

У снов своя топография, и Софи возвращалась в страну своего детства, порой в научную командировку, или ловко прикидываясь ребенком, одетая в положенную матроску, плиссированную темно-синюю юбку, высокие ботинки на шнуровке, она вместе с группой детей спускалась по широкой лестнице в здании со сводчатым потолком. Это вход в купальню Святого Геллерта, где мраморные колонны окружают бурлящий бассейн. Пещерообразные стены вырублены в скале. На вершине горы, высоко над Дунаем, статуя святого мученика, в руке у него апостольский крест. Вход образует часть старинной базилики: стены ее увешаны листками, как во французских сельских церквях, с объявлениями о свадьбах, рождениях, крестинах, похоронах, будущих киносеансах, книгах, как одобренных, так и запрещенных церковной властью. Очередь движется, девочка подходит к стене, пытается разобрать написанное, но стоит приблизиться, как слова расплываются, а та, кому снится сон — через тридцать лет и три тысячи миль, — торопясь прочесть объявления, шепчет благоговейно: «Это самые древние архивы памяти…» Белый бумажный прямоугольник почти сливается с темной стеной. Девочка, не в силах различить ни строки, исчезает. Спящая пробуждается.

Разочарование оттого, что не разглядела ни слова из объявления, отогнать удается не сразу; за окном в раннеутреннем свете реки Гудзон проступают водяные баки с лестницами на разновысоких крышах. Завтрак нужно продлить, дабы оправиться от обмана, от стыда оттого, что вновь поддалась этим чарам. Наконец постель заправлена, сапожки надеты, пальто перехвачено поясом, день начался: бросить три пятачка в кассу автобуса, следующего по Восемьдесят шестой, признать с замешательством и досадой, что Венгрия — реальное место на карте Европы, а не частные владения сновидицы. Что столицу ее — пусть в последние годы Второй мировой войны ее сильно разбомбили — все же не стерли с лица земли, как Лидице[102], а восстановили во всем великолепии архитектуры, и она, помимо обыденных дел, еще и соперничает за туристов. Что туристические бюро — и прогулка в ноябрьской мороси по Второй авеню это подтверждает — действительно