Парижанки - Габриэль Мариус

Девушка хорошо знала обоих. Мужчина, майор Зеринг, с озорным лицом и темно-голубыми мечтательными глазами, жил в «Ритце». А женщина, которая его сопровождала, была известной французской актрисой Арлетти. Она была намного ниже ростом своего спутника и отличалась особым французским шармом. Ее прекрасное лицо напоминало цветок на длинном стебле-шее; оно светилось изнутри. В кино актрисе доставались роли аморальных, доступных особ, и, судя по всему, в жизни она подтверждала свое амплуа. Ее интрижка с Зерингом служила излюбленной темой для парижских сплетников. Оливия знала, что пара проводит ночи здесь, в «Ритце», ужинает вместе, выходит в свет и не обращает ни малейшего внимания на кривотолки.

Однако сейчас актрисе явно было неуютно. Вместе с любовником она беседовала с Герингом, который выглядел особенно жирным в белой парадной форме с коллекцией орденов и медалей, позвякивающих на необъятной груди. Геринг был в прекрасном настроении и постоянно разражался квакающим смехом. Но улыбка Арлетти казалась натянутой; актриса застыла перед рейхсмаршалом, сцепив руки за спиной, как школьница в кабинете директора.

Геринг дал знак Оливии подавать чай, напитки и канапе. Дел у горничной хватало, публика с удовольствием накинулась на угощение. Немцы одерживали победу за победой в России, захватив на прошлой неделе триста тысяч военнопленных, и присутствующие офицеры пребывали в приподнятом настроении. Возможно, их радости способствовал еще и тот факт, что они сейчас праздновали достижения армии в Париже, а не в окопах под Сталинградом. Гости поглощали закуски, предложенные Герингом, с таким аппетитом, что подносы мгновенно пустели, и Оливия совсем сбилась с ног.

Когда она проходила мимо Геринга, он вдруг протянул руку и остановил ее, схватив за плечо.

— А это моя маленькая шведка, — заявил он, представляя ее Зерингу и Арлетти. — Настоящий шедевр, правда? Только посмотрите на это милое личико: невинна и чиста, как юная мадонна Дюрера или Гольбейна.

Оливия смущенно переминалась с ноги на ногу, не выпуская подноса. Зеринг бросил на девушку мимолетный взгляд из-под тяжелых век и тут же отвернулся, явно не заинтересовавшись шведкой, которую к тому же неоднократно видел в отеле. Но Арлетти рассматривала ее с любопытством, кажется радуясь возможности отвлечься от рейхсмаршала.

— Ты действительно красавица, — сказала она. — Тебе стоит играть на сцене.

— У меня нет актерского дара, мадемуазель.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать четыре, мадемуазель.

— Ты шведка?

— Да, мадемуазель.

— И давно ты во Франции?

— С тридцать восьмого года.

— А как тебя занесло в Париж?

— Приехала учиться живописи. Но, похоже, мне и тут не хватило таланта.

На Арлетти было легкое платье с маками, которое подчеркивало стройность ее фигуры. Актриса наконец расцепила руки, и Оливия заметила, что на тонких пальцах, усыпанных мелкими веснушками, совсем нет колец. Арлетти достала из сумочки изящный золотой портсигар, украшенный бриллиантами, и взяла сигарету. Зеринг тут же щелкнул зажигалкой. Его спутница выдохнула дым в сторону.

— У тебя хороший французский. — Арлетти снова обратила на девушку огромные, сияющие и очень умные глаза. — И акцент почти не слышен.

Оливия с радостью отошла бы от них, но Геринг продолжал держать ее за плечо.

— В Швеции до сих пор можно встретить чистейшие расовые образцы, — заявил он, возвращаясь к одной из своих любимейших тем.

Зеринг, явно не раз слышавший подобные рассуждения, вежливо кивнул, в то время как актриса продолжала рассматривать лицо Оливии.

— Значит, ты бросила живопись. Должно быть, решение далось тебе нелегко. Отказываться от мечты всегда больно.

— Да, но голодать все же хуже, — заметила Оливия, и Арлетти коротко рассмеялась, показав идеальные зубы.

— Да, голодать однозначно хуже. Ты, наверное, скучаешь по матери и отцу, оставшимся в Швеции?

— Да, мадемуазель.

— Я уже видела тебя в отеле, — добавила Арлетти. — Ты слишком умна, чтобы оставаться горничной. Найди себе другую мечту.

Оливия наконец почувствовала, как хватка Геринга ослабла, и тихо ускользнула. Наполнив поднос закусками и напитками, она снова начала обходить гостей.

Прием продолжался до самого вечера. La Belle Allemande пользовалась большим успехом и, словно в ответ на признание, одаряла целомудренной улыбкой каждого, кто проходил мимо. Официанты то и дело привозили свежие тележки с угощением. Наконец румянец на щеках Геринга начал бледнеть, и рейхсмаршал стал выказывать признаки усталости. Избыточный вес не позволял ему проводить много времени на ногах: коленные суставы реагировали нарастающей болью. Гости один за другим откланивались, освобождая место в императорском номере для свежего воздуха и лучей вечернего солнца.

Оливия видела, как Арлетти и Зеринг прощались с Герингом. Пара ушла вместе с большой группой гостей, после чего номер сразу опустел. Девушка стала обходить гостиную, проверяя, нет ли забытых вещей, как ей и предписывалось обязанностями горничной. Ее внимание привлек золотой блеск на стуле, и она тут же узнала портсигар Арлетти с узором из бриллиантов в форме листьев. Девушка взяла вещицу, мимоходом удивившись ее тяжести, и поспешила в коридор.

Заметив мелькнувшее среди офицерской формы платье в маках, она бросилась следом.

— Мадемуазель! Ваш портсигар!

Арлетти обернулась.

— О, благодарю. — Она взяла портсигар. — А ведь ты не шведка, — тихо добавила она, когда девушка уже повернулась, чтобы уходить. — Я актриса и разбираюсь в акцентах. Ты американка.

Оливия застыла.

— Я.

— Не беспокойся. Очень мало кто догадается. И где же я оставила портсигар?

— На стуле у окна.

Арлетти поморщилась.

— Фрейд говорит, что мы ничего не делаем случайно.

— Вы о чем, мадемуазель?

— Он ненавидит этот портсигар. — Ей не потребовалось уточнять, о ком идет речь, потому что ее спутник стоял прямо за ними, беседуя с другими офицерами. — Эту вещицу от Картье мне подарил другой мужчина, задолго до нашего знакомства с Зерингом. Того мужчины уже нет в живых, но его герб изображен на крышке. — Она показала Оливии эмалевую вставку с дворянским гербом. — Поэтому он терпеть не может, когда я им пользуюсь.

— Сожалею, мадемуазель.

— Здесь почти фунт золота, вещь очень дорогая, но я не поэтому храню ее. Мне дороги связанные с ней воспоминания. Именно этим портсигар ему и неприятен.

Арлетти подняла взгляд больших грустных глаз на Оливию. В этот момент между ними возникла какая-то странная связь, более похожая на сопричастность. Обе поняли, что каждая из них играет свою роль, но не находит в ней счастья.

— Что болтают люди у меня за спиной? — спросила Арлетти.

— Одни злятся, другие только делают вид.

— Называют шлюхой и вражеской подстилкой?

— Иногда. Но еще говорят, что это никого не касается.

— Всех все касается, — устало бросила Арлетти, закуривая еще